Книга Встречное пари, страница 39 – Татьяна Никольская

Мы начинаем двигаться. Она следует за моими шагами легко, инстинктивно. Её запах — теперь смесь духов, шампанского и чего-то неуловимо её — бьёт в голову. Животная страсть, грубая, неотфильтрованная, закипает в крови. Хочется притянуть её ближе, настолько близко, чтобы стереть любую дистанцию. Чтобы она почувствовала, что происходит со мной. Чтобы её спокойствие, наконец, дало трещину.

Она поднимает на меня глаза. Говорит что-то про Алису, про сочувствие. Её голос дрожит. Она пытается быть человечной, пока я внутри превращаюсь в зверя, который хочет только одного.

Я смотрю на её губы. На тот пульс, что бьётся у неё в тонкой шейке. Она желанна. Беспомощно, отчаянно желанна. И эта мысль сводит с ума.

— Вы сегодня… неожиданны, — выдавливаю я.

— В хорошем смысле? — она пытается улыбнуться, и эта попытка такая уязвимая, что больно смотреть.

— В самом что ни на есть. Очень.

Музыка затихает. Рука на её талии не хочет отпускать. Мне нужно уезжать. К дочери. К реальной катастрофе. Но здесь, в этом зале, сейчас — своя катастрофа. И я её главный заложник.

Я отпускаю её. Чувствую, как она слегка пошатывается. Отдаляюсь, пока ещё могу это сделать. Пока не схватил её и не унёс отсюда, к чёрту все самолёты и все правила.

— Мне пора. Спасибо за танец.

Я разворачиваюсь и ухожу. Не оглядываясь. Потому что если оглянусь — увижу её синее платье, её распущенные волосы, её глаза, полные вопроса. И тогда, возможно, не уеду никуда.

В лифте я бью кулаком по зеркальной стене. Тупо, один раз. Боль проясняет мысли.

Пари заключено. Два месяца. У меня есть два месяца, чтобы доказать Игорю, что он не прав. Чтобы доказать ей, кто здесь хозяин. И чтобы, наконец, снять с неё этот чёртов синий шёлк и узнать, какая она на самом деле под ним.

Желанна. Моя. И скоро она это поймёт.

Самолёт приземляется в Шереметьево с глухим ударом шасси о бетон. Моя добыча спит в кресле рядом, наушники сползли на шею. Алиса. Четырнадцать лет, тонны чёрной туши на ресницах и выражение вечной обиды на весь мир даже во сне. Я её вырвал. На десять дней рождественских каникул. Бывшая упиралась, визжала про график и стабильность, но дочь сама упросила. «Хочу к папе. Соскучилась». Первый раз за три года.

Триумф? Да, чёрт возьми. Сладкий, острый, как лезвие. Но сейчас, глядя на её хрупкие ключицы, выпирающие из слишком большого худи, чувствую только тяжёлую, свинцовую растерянность. Что я буду с ней делать эти десять дней? Мой мир — это переговоры, цифры, сталь и стекло офиса, резкие команды и тишина личного пространства. Её мир… Я его не знаю. Он состоит из тиктоков, мрачной музыки, колючего молчания и внезапных, как летний ливень, слёз.

Она просыпается, когда стюардесса объявляет о прибытии. Смотрит в иллюминатор на серое, заснеженное поле, и в её карих — моих — глазах мелькает что-то похожее на интерес. Или на облегчение.

— Приехали, принцесса, — говорю я, стараясь, чтобы голос не выдал никакой неуверенности. — Добро пожаловать в ад.

— Амстердам уже позади, — бросает она, отстёгивая ремень. Цинизм. Прямо в отца. Не могу не усмехнуться.

В офисе я появляюсь с ней в полдень. Веду под локоть, как заложницу, но на самом деле она тащит меня за собой, разглядывая всё с видом королевы, инспектирующей захолустную тюрьму.