Книга Пташка Барса, страница 91 – Ая Кучер

— Это… Ты… Нет! – она взвизгивает, вспыхивает.

Смотрю, как глаза мечутся, как грудь подскакивает от злости и смущения. А сарафан, сучка, тонкий. Без белья.

Я это уже приметил. И то, как соски чуть проступают сквозь ткань, тоже.

Становится жарко.

Сука.

Она не понимает, что делает. Как двигается. Как смотрит. Как вся эта её комичность – хрустальная защита – только больше провоцирует.

Губы у неё припухшие после поцелуев. След от щетины – мой, блядь, отпечаток.

И она теперь вся – как ходячее напоминание, как хорошо было её трахать. Пусть и без проникновения.

Пташка отворачивается, я скольжу взглядом ниже. Сарафан обтягивает её упругий зад.

Есть в ней что-то, сука. Ведьма. Вроде глупая, дёрганая, бойкая. А хочется. Жёстко. Постоянно. Голодно.

Как будто запустили процесс, и теперь обратно не выключить.

— Послушай, – она стучит ногтем по столешнице. – Ну ты же вроде адекватный…

— Вроде? – я приподнимаю бровь, делаю шаг ближе.

— Иногда я в этом сомневаюсь!

Я охуеваю. Девчонка, которая ебнула похитителей, устроила химическую атаку с пеной и таскает с собой мягкие, блядь, наручники – мне она будет про адекватность задвигать?!

Да она ходячий диагноз. Но при этом…

Сука.

Цепляет. И чем больше пиздит, тем сильнее тянет. Вместо того чтобы послать, зажать, закрыть – я стою и слушаю.

— Мы не с того начали, – вздыхает. – А я ужин приготовила. Ты голодный? В плане еды!

Опа. Вот это поворот. Походу, у девчонки мозги есть. Причём не только в панике работают.

Выворачивает тему ловко, чётко, ломая мои пошлые фразы. Значит, не такая уж и невинная.

Киваю. Усаживаюсь за барную стойку. Наблюдаю, как она суетится.

Юркая. Маленькая. Ходит туда-сюда, ставит тарелки, двигает ложки, салфеточки складывает, хотя руки дрожат.

— Отравить меня решила? – усмехаюсь, наблюдая, как она ставит тарелки. – Хуёвое решение, пташка. Большой срок дадут.

— Я свои отпечатки сотру и сделаю вид, что ты сам себе яд подсыпал, – фыркает, даже не глядя.

Я выгибаю бровь. Вот это перемены. Обычно смущённая, она сейчас в остроумии упражняется?

Охуеть. Членом до оргазма довёл, и она сразу наглее стала?

Вот, сука. Не зря говорил – от баб всегда проблемы. А когда трахаешь их – начинают наглеть.

Смотрю. Присматриваюсь.

Как плечами ведёт – чуть напряжённо. Как спину держит – ровно, будто боится, что её сейчас снова зажмут.

И взгляд. Блядь. Взгляд избегает. Не прямо в лицо. А то в сковороду, то в руки, то в тарелку.

Она смущается.

Вот оно. Не наглость. Не вредность. А это дурацкое девчачье «я не знаю, как себя теперь вести».

Щёки пылают, уши красные, глаза не поднимает – классика. Только прикрывает всё это зубками и фразочками, чтоб я не догадался.

Я всматриваюсь в её смущение. Наслаждаюсь. Смакую.

Когда пташка оказывается рядом, я не сдерживаюсь. Резко сдёргиваю с её головы этот её ёбаный тюрбан.

Полотенце летит вбок, как сброшенный флаг капитуляции.

— Эй! – ахает она, чуть пошатнувшись.

Влажные волосы распадаются по плечам, обрамляя круглое лицо. Вот так, бляха. Так лучше.

Теперь её огненные волосы оттеняют румянец на бледных щеках.

— Что ты творишь?! – шипит она, выпрямляясь.

— Ещё одно правило дома, – цежу. – Ходишь так, как я скажу.

— С распущенными волосами?!

— Ты права. Скромно как-то. С распущенными волосами и голой.