Книга Не смей меня желать, страница 72 – Анна Одувалова

— Куда? – настороженно уточняю я.

— Ну не знаю… На Бали, во Францию… Мало, что ли, мест?

— Все равно придется вернуться.

— Да, но я надеюсь, к этому времени мудака уже найдут. Верю, мы его найдем. На ментов надежды нет.

— Кто это, папа?

— Не знаю. Но подозреваю, он хорошо знает, кто я. Это какой-то «привет» из моего прошлого. Не только моего, конечно. Из нашего общего прошлого.

— Но ты ведь почти не общался ни с папой Лизы, ни с родителями Даши.

— Ник, ну как не общался? Мы все росли вместе. Как и вы с девочками, мы учились в одной школе, на ноги вставали вместе. Да, друзьями не были, да, жизнь развела, как и тебя развела бы с теми, с кем ты сейчас вместе отдыхаешь…

— Уже развела, – вздыхаю я и поднимаюсь. – Голова раскалывается. Пожалуй, пойду к себе. День был длинный и отвратительный. Хочу следующий.

— Иди, конечно, – кивает он. – Я сейчас уеду и не уверен, что вернусь.

— Кто она? – спрашиваю я и вижу, как папа напрягается.

— Неважно.

— Да я так, – отмахиваюсь от него. – Мне неинтересны твои козочки, и я далека от мысли учить тебя жизни. Ты взрослый дядя. Единственное: если ты подаришь мне братика или сестренку, пусть это будет твое желание, а не чей-то коварный план. Хорошо?

— Ты говоришь хрень. – Папа морщится, а я невольно улыбаюсь от взгляда на его кислую физиономию и целую в щеку.

А потом иду к себе.

Марк

Дурацкий день. Как после любого опьянения, когда на душе эйфория, неизбежно настигает похмелье. Это закон. И неважно, от чего наступает опьянение: от вина или от сладких губ красивой и недоступной девочки. Она вчера таяла в моих руках, была податливая, как пластилин, и, кажется, полностью на сто процентов моя. А сейчас в ее глазах лед.

Мы обмолвились едва ли парой слов за весь день. Она снова превратилась в ледышку, к которой страшно подойти. В девушку не моего круга. И это задевает. Сильнее, чем я собираюсь себе признаваться.

Я несколько раз хотел заговорить, но натыкался на полный боли и отчаяния взгляд. Пустой, равнодушный. И не мог выдавить из себя ни слова. Наверное, трахаться у нас получается лучше, чем общаться. Стоит себе в этом признаться.

У дома Нику забрал Самбурский. Наверное, можно считать, что день закончен, но я на взводе и поэтому отправляюсь в зал, где до горящих легких бью грушу, пытаясь снять напряжение. Наверное, я провел бы в зале еще больше времени, если бы не позвонила мать. До этого момента разговора с ней получалось избегать. Хватало мессенджеров. Но сегодня, видимо, звезды сошлись.

Разговаривать не хочется. Мне не нравится быть сыном-неудачником. Не нравится жалость, не нравится вызывать волнение. И не хочется отвечать на вопросы «все ли хорошо?». Нет. Не хорошо и не будет хорошо. Только вот что можно изменить? И зачем говорить и слушать ложь? Она не поверит, что я доволен, я не скажу, что готов тупо выть на луну от осознания собственной никчемности. И к чему этот разговор?

Самбурский платит лучше, чем кто-либо заплатит вояке в отставке. Другие перспективы – это охранное агентство, стоять в «Пятерочке». Или, опять же, охранять балованную стерву или ее папочку.

Других вариантов нет. И все эти варианты – херовые. Но нельзя вываливать это на мать. Она не виновата и искренне волнуется. Но и врать о том, что все хорошо, жизнь налаживается, еще чуть-чуть – и будет свадьба и детишки с кем-нибудь, тоже не хочется. Потому что единственная, о ком я могу думать, – это Ника.