Книга Ты ушла, зная, страница 44 – Лия Моррейн

Сначала была тишина. Потом голос отца – громкий, холодный.

— Это что ещё такое?

Мать не отступила.

— Мы уезжаем.

Несколько секунд он просто смотрел на неё.

— Куда это «уезжаем»?

— От тебя.

Тишина длилась всего секунду. Потом всё взорвалось.

— От меня? – почти рассмеялся он. – Ты серьёзно сейчас?

Он перевёл взгляд на детей.

— Мы? – крикнул он. – Вы что, тоже?

Никто не ответил.

— Отлично, – сказал он уже громче. – Просто прекрасно. Значит, вот так? Я вас всех кормлю, обеспечиваю, а вы решили дружно свалить?

Он резко махнул рукой в сторону Адама.

— И ты тоже? Молодец. Быстро вырос.

Адам молчал.

— Предатели, – сказал отец тихо, но жёстко. – Все трое. Стоило только немного на вас надавить – и сразу побежали.

Мать попыталась что-то сказать, но он перебил.

— Думаете, без меня справитесь? – он усмехнулся. – Посмотрим, как вы запоёте через месяц.

Крики, обвинения, резкие слова – всё смешалось. В какой-то момент он устал кричать.

— Ладно, – сказал отец резко. – Я сам уеду.

Он посмотрел на них всех по очереди.

— Но не сейчас. Завтра утром.

Он бросил ключи на стол.

— А пока вы остаётесь здесь.

Адам стоял и слушал. Чувствовал, как внутри снова собирается знакомая тяжесть. Только теперь он знал: назад дороги уже нет.

Глава 21

Он прочитал и отложил телефон экраном вниз.

В этот день они с детьми ждали с самого утра – в его комнате, сидя на кровати и на полу, будто это было самым безопасным местом в доме. Все понимали: сегодня отец должен принять решение, от которого зависит, как дальше будет выглядеть их жизнь. Из кухни доносились приглушённые звуки. Мама поставила отцу кофе. Они пили его вместе – как раньше. Сидели за столом, разговаривали о чём-то тихо, так, что слов было не разобрать. Адам слышал только интонации. Спокойные. Почти мирные. Это пугало сильнее криков. Он не выходил. Когда разговор закончился, мама зашла к нему и сказала просто:

— Он уедет вечером.

Адам почувствовал это не сразу. Сначала – пустоту, потом – что-то похожее на облегчение. Парень давно не испытывал этого ощущения, но теперь оно вернулось. Адам понимал: впереди будут трудности. Будет страшно. Будет тяжело, но всё это было лучше, чем жить рядом с монстром. Он справится. Адам знал это. Прошёл день, второй, третий… Отец не уехал. На третий день Адам не выдержал и спросил:

— Мам… в чём дело? Он не собирается уезжать?

К разговору подошла Тина. Она тоже всё понимала, хоть и молчала до этого. Мама посмотрела на них и сказала тихо, будто речь шла о чём-то обыденном:

— Мы решили, что он останется. Развода не будет.

Адам и Тина переглянулись.

На секунду – полная тишина.

А потом внутри Адама поднялась ярость – глухая, вязкая, почти физическая.

— Что значит «не будет»? – сказал он, не повышая голос, и от этого стало только страшнее.

— Как ты можешь так с нами поступать?

Мама отвела взгляд.

— Так получилось.

Она помолчала и добавила:

— Вещи нужно будет аккуратно перевезти обратно. Так, чтобы он не заметил, что мы уже почти всё вывезли. Лучше избежать лишнего скандала.

Адам больше не слушал. Он развернулся и ушёл к себе, захлопнув дверь. Внутри было всё сразу – злость, отчаяние, бессилие, но поверх этого – пустота. Такая, в которой не за что зацепиться. Адам устал. От решений взрослых. От постоянных «так получилось». От жизни, которая снова и снова ломала его, не спрашивая, выдержит ли он ещё раз. Парень сел на кровать. Адам никогда не плакал. Ему всегда говорили, что нельзя. Он мужчина. Слёзы – это слабость. Однако Анна когда-то объясняла ему другое. Плакать – нормально. И даже мужчины имеют право на это, иногда это единственный способ не развалиться окончательно. И он позволил себе. Адам уткнулся лицом в подушку и закричал – глухо, изо всех сил, так, чтобы никто не услышал. Он сжимал ткань зубами так сильно, что потом было больно разжимать челюсть. Крик оборвался сам. Его накрыла истерика. Тело дрожало, дыхание сбивалось, слёзы текли бесконтрольно, и он не мог остановиться. Слишком долго он держался. Слишком долго делал вид, что справляется. Сердце будто разрывалось изнутри. Мысли путались. Мир сжимался до одной точки боли. Впервые в жизни он поймал себя на страшной мысли: