Книга Запутанная игра, страница 163 – Ева Эшвуд

Как единое целое.

Как семья.

Вик сказал, что лучше быть одному, чем с кем-то, кто может причинить тебе боль, и, услышав историю Мэлиса об их отце, я поняла почему. Но, по правде говоря, я не думаю, что ему когда-нибудь придется остаться одному – по крайней мере, до тех пор, пока двое парней, сидящих напротив него за столом, все еще живы. Они прикроют его спину, несмотря ни на что. Увы, немногим так везет.

Братья очень разные, но эти различия, кажется, только сближают их, а не отдаляют друг от друга.

Я наблюдаю, как Виктор аккуратно выкладывает на тарелку маленькие кучки карри, раскладывая их отдельно друг от друга и используя наан, чтобы не испачкать пальцы. Рэнсом просто наваливает еду, не обращая внимания, соприкасается ли корма с тикка масалой. У Мэлиса в руке самоса, и он макает ее в соус, который, как я знаю, безумно острый, затем откусывает кусочек и даже не морщится.

Рэнсом тянется за добавкой курицы в масле, и немного соуса попадает между его тарелкой и контейнером на столе.

— Обязательно так делать? – морщится Вик, прожевывая и проглатывая свой аккуратный кусочек.

— Ага. Еще как, – отвечает Рэнсом, но сам с улыбкой наводит порядок. – Ты же знаешь, я из нас самый неряшливый.

— Нет, это не так, – возражает Вик. – Мэлис – самый неряшливый.

— Отвали, – ворчит Мэлис, но в его голосе нет злобы.

— А ты знаешь, так и есть. Он тот еще неряха, – говорит Рэнсом, глядя на меня, и в его голубых, как океан, глазах пляшет веселье. – Когда мы росли, у нас дома висела его фотография. Это была любимая фотография мамы.

— Заткнись на хрен, Рэнсом.

Но, конечно, Рэнсом ни хрена не затыкается. Он просто невинно улыбается своему брату.

— На той фотографии он весь в пудинге. Как будто он просто сунул руки в миску и решил размазать его по щекам.

Рэнсом визуализирует это движение, опуская руки в невидимую миску с пудингом, а затем вытирает ими лицо.

Я не могу сдержать смех, вырывающийся из груди. Трудно соотнести это с нынешним образом Мэлиса, и я могу только представить, каким милым он, должно быть, был тогда.

Даже Вик слегка улыбается, чуть-чуть приподнимая уголки рта.

— Тогда ему очень нравился пудинг, – тихо говорит он, глядя на меня.

— И что? Эта хрень вкусной была, вот и все, – пожимает плечами Мэлис. – Но раз уж мы тут всякое постыдное дерьмо перебираем, то спроси Рэнсома о его первом свидании.

Радостное выражение на лице Рэнсома немного увядает, и он качает головой.

— Не-а. Об этом нам говорить не обязательно.

— А я вот думаю, что обязательно, – возражает Мэлис, резко ухмыляясь. – Ты же хотел покопаться в прошлом. Вик, окажи мне честь.

Я почти ожидаю, что Виктор откажется, но вместо этого он сразу вступает в разговор.

— Рэнсому было двенадцать, – начинает он.

— Тринадцать! – перебивает Рэнсом.

Виктор бросает на него быстрый взгляд.

— Рэнсому было двенадцать, – повторяет он, и я определенно верю, что из них двоих Виктор лучше помнит точный возраст. – И он влюбился. Ее звали Никкола, и «волосы ее были как атласная наволочка».

— Иисусе, – стонет Рэнсом. – Стоит провести одно сравнение, и оно преследует тебя всю твою гребаную жизнь. – Он вскидывает руки, словно защищаясь. – Это была самая мягкая вещь в нашем доме, понимаешь? Я понятия не имел, с чем еще сравнить.