Книга Жестокие сердца, страница 50 – Ева Эшвуд

— Можно?

Уиллоу закусывает губу, а затем кивает.

Я опускаю подбородок в знак признательности и начинаю растирать мазь по ее коже. Она напрягается, точно так же, как и я, когда она прикоснулась ко мне минуту назад. Мои пальцы все еще лежат на ее плече, и я чувствую, как она практически вибрирует под ними.

— С тобой все в порядке?

— Да.

Она прерывисто выдыхает, и часть напряжения покидает ее, но недостаточно.

Я колеблюсь еще мгновение и не двигаюсь с места, пока она не расслабляется еще немного. Затем заканчиваю наносить на нее мазь и завинчиваю колпачок на маленьком тюбике.

— Ненавижу это, – вздыхает Уиллоу, немедленно возвращая мое внимание к себе. – Ненавижу, что больше не чувствую себя собой.

Ее слова больно задевают меня. Я слишком хорошо понимаю, что она чувствует, хотя и хотел бы не знать этого. Я помню, как сам думал почти то же самое после одной из самых жестоких «тренировок» моего отца. Пальцы непроизвольно постукивают по бедру, пока я пытаюсь загнать своих собственных демонов обратно в темный угол. Но сейчас я полон решимости справиться с ними, чтобы помочь ей – этой удивительной, хрупкой и сильной женщине, сидящей передо мной, – победить ее собственных.

— Ты по-прежнему ты, – уверяю я ее тихим голосом. – Возможно, это новая версия тебя, и, возможно, все уже не будет так, как раньше, но ты по-прежнему Уиллоу. По-прежнему прекрасна, по-прежнему сильна. По-прежнему мой мотылек. По-прежнему самая удивительная женщина, которую я знаю.

Уиллоу делает долгий, прерывистый вдох, в уголках глаз блестят непролитые слезы. Ясно, что она не может до конца поверить во все, что я говорю, и это я тоже понимаю. Заверения и добрые слова не всегда могут заглушить шум других, более страшных голосов в наших головах. Но все мои слова совершенно серьезны, и я буду повторять их ей каждый день, если потребуется, до тех пор, пока она снова не сможет увидеть все это в себе.

Я смотрю на нее, и внутри все бурлит. Обычно я держу эмоции где-то глубоко, будто они заперты за толстой стеной – это привычка, оставшаяся от старой травмы. Но сейчас что-то изменилось. Слова, которые я никогда раньше не произносил, рвутся наружу, будто живые. Они будто сами требуют, чтобы их сказали, и я чувствую, как они накапливаются где-то в груди, готовые вырваться.

— Ты самый лучший человек, которого я знаю, мотылек, – бормочу я. – И я лю…

Глаза Уиллоу расширяются, когда она понимает, что я собираюсь сказать.

— Не надо, – быстро выпаливает она, обрывая меня.

Я закрываю рот, сердце бешено колотится. В ее глазах появляется еще больше слез, грозящие пролиться, пока она качает головой.

— Пожалуйста, не надо, – шепчет она. – Только не так. Не говори этого сейчас, когда я так разбита. Когда я не выношу даже прикосновений. Не могу обнять тебя или поцеловать так, как мне хочется.

Я застываю, стиснув зубы, видя ее печальное выражение лица. Ненавижу видеть ее такой. Ненавижу осознавать, что ей больно. Что она думает, будто сломлена.

И хоть эта женщина могла бы приказать мне войти в горящее здание, и я бы, не раздумывая, шагнул в огонь, сейчас я не могу выполнить ее просьбу. Впервые я не в силах сделать то, о чем она меня просит.

— Я люблю тебя, – признаюсь я, отчетливо произнося каждое слово. Позволяя ей услышать правду, стоящую за каждым слогом.