Книга Кровавая ария, страница 15 – Елизавета Берестова

— Такие узелки опасны?

— В том состоянии, что были у Эйдо, — совершенно нет. Уверена, он сам пока даже не подозревал о них. Лет через пять-семь проблемы могли возникнуть, — сказала чародейка, — я специально сверилась с медицинским справочником. Подобные узелки появляются на связках от перенапряжения, кода артист поёт на пределе своих возможностей.

— Удивительно, - покачал головой коррехидор, — мне вчера показалось, что Королевская опера обзавелась настоящим талантом. Хотя его величество очень старался лишить меня радости слушать оперу, вопреки его усилиям кое-какое удовольствие от прекрасной музыки мне получить удалось. Пение Эйды походило на пение птицы, его голос лился легко, естественно и свободно.

— Думаю, — прищурилась чародейка, — именно эта естественность стоила ему тех огромных усилий и тренировок, что привели к перенапряжению. По крайней мере, узелки на связках это подтверждают.

— Итак, — Вил забрал отчёт, — что кроме пошатнувшегося здоровья могло побудить молодого, успешного, красивого мужчину покончить с собой?

— Почему вы так держитесь за версию самоубийства? – раздражённо проговорила чародейка, — неужели всё из-за того, что её высказала эта надменная высокомерная кривляка из королевской ложи?

— Ох и не повезло леди Камирэ, – улыбнулся Вил, — не высокого же вы мнения о будущей королеве.

— Лучшего она не заслужила.

— Причина более банальна. Его величество не отстанет от нас, пока мы полностью не отработаем и не исключим данную версию. Кроме здоровья нам нужно рассмотреть и другие варианты: несчастная любовь, безвыходная финансовая ситуация, проблемы с психикой, в конце концов.

— Вы забыли упомянуть проигранное в карты желание, которое породила богатая фантазия леди Камирэ, — не без иронии добавила Рика.

Раздался деликатный стук в дверь, и Турада подал сервированный к чаю поднос.

— Благодарю, — удивлённо проговорил коррехидор, — однако ж мы не сможем воздать должное вашему искусству. Нас ждёт расследование. А вы наведите справки у практикующих мозгоправов, не обращался ли к ним Эйдо Финчи. Если обращался, спросите, по какой причине, и не было ли у него тяги к самоубийству.

— Вы о застрелившемся артисте, которого привезли вчерашним вечером? – зачем-то уточнил Турада.

— Да, именно о нём. Жду результатов к вечеру, — сказал коррехидор и велел унести чай к горькому сожалению чародейки.

— Мы, естественно, не собираемся замыкаться на версии самоубийства, — они шли к стоянке магомобилей, и Вил немного ёжился под внезапно налетевшим с залива холодным ветром, — начнём с театра. Я позвонил туда и узнал, что труппа собирается на репетицию как раз к одиннадцати часам. Так что все должны быть на месте.

Королевский театр нимало не производил траурного впечатления. Афиша с умершим артистом была снята, её заменяла другая, с красавицей в старинном платье и сказочной птицей в руках. «Сказание о золотом журавле», — прочла чародейка. Вил уверенно вёл девушку по коридорам той части театра, где обычным зрителям никогда не приходится бывать. В кабинете с надписью «Дирекция» молодая бойкая секретарша категорически заявила, что директора нет на месте, сообщив при этом о готовящейся завтрашней церемонии погребения «бедного, бедного господина Финчи».

— Наверное, вам поможет господин Сайн, — проговорила она, глядя на кленовый лист служебного амулета коррехидора, — проследуйте вон в ту дверь, — изящный кивок указал на одну из дверей приёмной, табличка на ней любезно сообщала, что кабинет сей занимает господин Ме́тью Сайн – старший администратор Королевского оперного театра.