Книга Дочь Ненависти: проклятие Ариннити, страница 17 – Елизавета Девитт

Ирония была в том, что только она действительно могла по достоинству оценить мою компанию. Потому что мой оскал мало чем отличался от её собственного. Мы обе знали, каково это — смотреть в лицо боли и улыбаться.

— С каким пренебрежением ты отзываешься о моём сыне! — голос её звенел как хрусталь. — Ты даже грязи из-под его сапог не стоишь, глупая. Не видишь? Ну так я тебе покажу!

На миг она склонилась ко мне ближе, и в её бесцветных глазах сверкнула та самая божественная ярость, что сжигала миры.

— Давай, смотри-смотри. А вот теперь он тебе нравится, да? Ну так наслаждайся моим прекрасным вкусом!

И с её насмешливыми словами во мне что-то сломалось со щелчком — некий переключатель, который раньше был покрыт пылью за ненадобностью, а теперь его со скрипом, но всё же включили.

Меня тянуло вывернуть собственный желудок прямо на эту сверкающую, надменную богиню от её фокусов — так сильно скрутило меня от невыносимой, отвратительной тяги к этому смертному существу.

Нет, не бабочки, а чёртовы ножи вспороли мне брюхо вплоть до горла. Оно вмиг онемело от ужаса и нехватки слов, кроме матерных. Потому что я смотрела на это невзрачное существо — с кривыми зубами, неумытым лицом, в старых грязных лохмотьях — и больше не могла разглядеть в нём ничего, кроме уродливого, ослепительного совершенства.

— Нет-нет. Это слишком. Я не могу любить это существо… Не могу! — злобно зарычала я, почти срываясь на крик. В голосе звучала ярость, смешанная с паникой и отчаянием, обнажёнными до кости.

И это, казалось, вводило Ариннити в неприкрытое ничем ликование. Она лишь так сочувственно похлопала меня по плечу и с тошнотворно-сладкой улыбкой промурлыкала:

— Всё ты сможешь.

Эта фраза стала мне не напутствием, а ещё одним проклятием.

И, как назло, именно в тот миг мой взгляд пересёкся с глазами того бедолаги — очередной жертвы её благочестивых развлечений. Он не знал, во что ввязывается.

Да и я тоже. Ведь Ариннити, казалось, даже слишком заигралась в попытке сделать мне больно. И, надо признать, ей это снова удалось. Этот раунд она выиграла — изящно, мерзко, по-женски жестоко.

Пусть ногти мои до боли впивались в деревянную лавку, оставляя на ней кровавые борозды сопротивления божественной воле, но проклятое сердце вздрагивало, когда мужчина, увидев мой взгляд, искажённый внутренней борьбой, всё же решился сделать ко мне тот первый несмелый шаг.

Я не хотела этого. Нет, не хотела.

Не хотела, но жаждала — страшно, до дрожи, до отвращения к себе. Жаждала этой красивой, леденящей лжи, в которую меня заставили влюбиться.

Потому что, казалось, всё было предопределено с самого начала. И я не имела права сопротивляться этому безумному магниту, который притягивал меня с такой яростной силой, что его близость отзывалась в теле почти физической болью — пульсирующей, удушающей, изматывающей до исступления.

Чёрная дыра внутри меня давила невыносимым весом — живым, ненасытным, жрущим меня хлеще блох и голодом вспарывающим нещадно вены, пока я, вымотанная, не получала своё.

Короткие вспышки эйфории, грязь и похоть — вот тот мерзкий коктейль, который мне в глотку залили насильно. Отвратительное, липкое, мимолётное удовольствие, которое было и наградой, и карой одновременно.

А потом, закономерно, всё выцвело.