Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 87 – Ольга ХЕ

— В тексте я пишу «сходство», — ответила я. — «Импринт» — для живых.

Де Винтер не подошёл. Он стоял в тени и смотрел не на меня — на экран, где ещё висели цифры. Он любит цифры. Я — тоже, когда они — мои.

— Мадемуазель фон Эльбринг, — сказал Кранц у дверей, — в четверг — кафедральный семинар. Принесите черновик обсуждения «обучаемости». И — рецензент от третьего отделения будет злым. Не потому что злобный — потому что хороший. Не забудьте «ограничения».

— Не забуду, — сказала я. Я помнила всё. И — «нить», и «дыхание», и то, как «мальчик у окна» живёт в чужих плечах.

Когда зал опустел, Эмиль сел на край стола и тихо, не поэтычно, сказал:

— Мы сделали это, миледи.

— Мы сделали начало, — поправила я. — Дальше — скучно. Писать, считать, учить. Выдерживать. Это — лучше аплодисментов.

— А аплодисменты тоже были, — упрямо заметил он. — Просто тихие.

На подоконнике, куда я всегда кладу маленькие вещи «на удачу», лежала крошечная записка — белая, как лавровая зола. На ней было одно слово — аккуратным, чужим, ровным почерком: «Вижу». Я не знала, оставил ли её де Винтер или Эйзенбранд. Это уже было неважно. Важно было другое: часть кафедры сказала «да». Часть — «с оговорками». Это и есть лучшее «да», которое можно получить у тех, кто любит ледники.

В «Тихом Корне» табличка «В оранжерее не лгут» висела ровно. Блик шевельнул светом в чаше — коротко, как «молодец», если духи вообще говорят такие слова. Серебряный папоротник чуть тронул воздух — его «ноль» ложился на лавку как тончайший плед. Я прислонилась лбом к стеклу — оно было прохладным — и позволила себе роскошь на три вдоха: гордость. Потом — чай, учёт, на завтра — «Лённая, 3». И — писать. Лёд на титульном листе диплома треснул не потому, что размяк. Потому что в нём оставили место для воды. И эта вода теперь умела говорить цифрами.

Ночью тишина «Тихого Корня» не спит, она слушает. В оранжерее листья дышат, лунные семена под столом хранят холод, серебряный папоротник держит свой «ноль», как лампа держит свет, даже если стекло мутнеет. В этот раз первым услышал не я — Блик. На поверхности чаши дрогнула полоска лунного блика, как если бы что‑то осело на дне. Вслед — тихий, едва ощутимый «вздох» занавески у окна лавки.

— Петелька, — сказала мандрагора, не открывая «глаз». — Тянут.

Я вышла в прилавочную. В узкую щёлку между шторой и косяком вполз белый хвостик нитки — тот самый, который я пришила Тесс Ларк на внутренний край занавески. Хвостик дёрнулся ещё раз — и оторвался. «Нитка» сработала.

— Эмиль, — позвала я вполголоса.

Он появился сразу, как шорох за стеллажом.

— «Тень» у двери — моя, — сказал он, уже взяв плащ. — Вы — зовите В.

Я тронула медную жилку — тонкую, как волос — «полутон», прямую связь, которую Валерьян оставил у меня. Два лёгких касания по столу: стук — пауза — стук. Воздух на секунду стал суше. Ответ не был словом; это было «вижу» — в моей ладони.

Мы дошли до Улицы Ткачей быстро, город сам подталкивал, как рука водяного под лодкой. В окне над красильней, где жила Тесс, шевелилась тень. На подоконнике — кукла, её голова обмотана бечёвкой крест‑накрест — знак: «опасность» и «жду». Внутри — тот самый кашель человека, который не хочет будить дом.

— Войдите, — сказала она, когда я стукнула один раз, как в игру.