Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 57 – Ольга ХЕ

— кусочек хлеба и соль — не как дань традиции, а как знак «здесь кормят»;

— ложку мёда — лунного, что я бережно берегла для «ясной воды»;

— и пригоршню лунных семян — жемчужных крупинок, которые я собирала с лунного шалфея в три ночи полнолуния. Они давались трудно: обжигали пальцы холодом и просили взамен моих недоспанных часов. Это была цена, которую я уже умела платить.

Мандрагора, пересаженная в новый, просторный горшок, бурчала, но молчала — сдерживала колкости ради дела. Серебряный папоротник, с обломанной верхушкой, мерцал тусклее, чем обычно, но держал форму — его «ноль» пусть и колыхался, но не распался.

Я поставила камертон на край стола — не чтобы звенел, а чтобы держал фон — и тихо коснулась берёзовой ложечкой края чаши. Три раза — негромко, с паузы между, чтобы звук успел лечь. Мёд опустила в воду, соль — щепоткой, хлеб накрошила крошками, чтобы было «с чем войти». Лунные семена высыпала на край глиняной посуды, не в воду — это будет плата, не приманка.

— Блик, — произнесла я ровно, как зовут соседа с именем, а не духа с просьбой. — Я — Люсиль. Это место — живое. Оно платит за своё тепло трудом и тишиной. Его сломали. Я хочу, чтобы оно снова было границей. Не ловушкой. Линией, которую уважают. У меня есть семена — лунные. У меня есть правило, которое я готова держать. Я прошу тебя — не впускать «мёртвую тишину» и тех, кто её несёт. Взамен — семена твои, правило — твоё.

В воздухе ничего не изменилось. Вода не завибрировала, лампа не мигнула. Только на секунду тень листа шалфея дрогнула так, будто за стеклом прошёл ветер. И в этой дрожи родился тон — не звук, тон тени. Как если бы кто-то легко провёл ногтем по обратной стороне зеркала.

— Не просят. Договариваются, — прозвучал не голос — образ. Отражение луны в чаше на миг стало яснее, а потом в его глубине мелькнуло небо среди ветвей. «Лес» здесь — в древесине, в коре брусьев, в корнях под тротуаром. Это был он.

— Договариваемся, — я не улыбалась, чтобы не превратить серьёзное в игру. — Цена: лунные семена — каждый поворот луны. И — правило для всех, кто входит в оранжерею: не лгать. Не громко говорить — тоже. Мы — место правды и тишины. Если я нарушу — заберёшь мои семена до пустоты. Если нарушит гость — ты предупредишь. Если нарушит во второй раз — выведешь.

Отражение вздрогнуло, словно в чашу бросили невидимый камешек. Это было «думает».

— Ложь — шум. Шум — гниль, — пришёл другой образ: кучка листьев, покрытых сероватым мхом, и рука, снимающая мох на свет. — Семена — пища. Пища — сила. Ты — хозяйка. Ты будешь просить своих молчать лишнее? Ты — будешь первой, кто честен здесь с собой?

Сердце ёкнуло. Честность — не с другими, с собой — самая дорогая валюта.

— Да, — сказала я и почувствовала, как слова проваливаются, начиная действовать. — В оранжерее — никакой «всё в порядке», если всё горит. Никаких «потом», если сейчас надо. Никаких «обойдётся», если не обойдётся. Если я сорвусь — ты ткнёшь меня в это лбом. Договор?

Отражение стало спокойным. Тень веток сложилась в узор — завиток, похожий на мой восковой, но сделанный светом. На поверхности воды всплыл один из лунных семян и притянул к себе ещё два. Они замерли треугольником.

— Договор, — в груди разлилось ощущение, как от крепкого, чуть терпкого чая. Снаружи «Тени» переглянулись — они ничего не слышали, но почувствовали, как воздух стал плотнее.