Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 41 – Ольга ХЕ

— Завтра — снова серия в Лаборатории Три, — напомнила я — себе и дому. — И послезавтра — открытая проверка.

Мандрагора зевнула.

— У тебя теперь тишина с расписанием. Никогда не думала, что доживу.

— А у нас — скрипка с нотами, — ответила я. — Ноты, кстати, тоже расписание. Просто красивее.

Мы погасили лампы. Камертон остался на стойке — как всегда — не для красоты. Он держал фон. Дом пел тихо — живо. А в теплице лунный шалфей, переставленный на своё законное место, чуть звякнул листьями — как будто сказал: «Так лучше». И это — лучше — было про всё.

В тот день лавка работала как настроенная скрипка: подписчики приходили по слоту, Эмиль аккуратно вел тетрадь, мандрагора ворчала из теплицы, а камертон держал фон. Я уже собиралась закрываться, когда на пороге возник человек, которого я ожидала увидеть разве что в лаборатории.

Профессор Кранц. Тот самый — костлявый, с вечными чернилами на пальцах, голосом наждачкой и взглядом, от которого первокурсники забывают имена.

Он вошел как человек, которому здесь не место, но который пришел именно сюда. Плащ промок по краю, в руке — плоский кожаный пенал, как всегда.

— Мадемуазель фон Эльбринг, — сказал он, будто останавливая чих. — У вас… встречают без церемоний?

— Если очень хотите, могу поклониться, — ответила я ровно. — Но обычно тут просто говорят «добрый вечер».

В уголках его глаз мелькнуло что-то вроде усталого смеха.

— Добрый вечер, — поправился он, и это странным образом сняло с него половину мантии академической непогрешимости. — Мне нужна услуга. Быстро и тихо.

Я кивнула на стул у прилавка.

— Зачем и как?

— Я потерял, — он запнулся, слово явно не хотело выходить, — утерял… семейную печать. Перстень. Не… не коллекционная безделица. Реликвия. С ним… — он сжал губы. — Важно.

Он не сказал «Совет кафедры» и «подписи», но это читалось между строк. И — еще — стыд: профессор, который не находит кольцо в собственном кабинете. Для него «тихо» было важнее, чем для кого бы то ни было.

— Вы уверены, что не украли? — прямо спросила я. В нашем городе это не был оскорбительный вопрос, это было про метод.

— Уверен, — железно ответил он. — Я был в кабинете один до полуночи. Потом ушел. Утром — его нет. Никаких следов взлома. Нигде. Я перевернул все бумаги. Это, — он покосился на мою колоду, — ниже моего достоинства. Но время — не на моей стороне.

— Тогда сделаем так, — сказала я, привычно объясняя — не для него, для себя. — Карты — чтобы сузить круг. Камертон — чтобы назвать «металл» по имени. И — ваш кабинет, потому что вещи слышат там лучше, чем здесь. Я не буду «искать» руками. Я дам направление.

Он кивнул коротко. Сел, как солдат: ровно, не касаясь спинки стула. Я выложила тряпицу, колоду, вдохнула.

Три карты — «ситуация сейчас». В центре лег Император — мужчина на троне, каменные горы за спиной, четыре угла — как печать и порядок. В моей колоде у Императора на подлокотниках вырезаны головы баранов. Красное, железо, Аркан — «структура» и «отец». «Сидит тяжело на четырех ногах».

— Император, — сказала я. — Это… — я смотрела ему прямо в глаза, — не про власть. Про мебель. Про «тяжелое и четырехугольное». Перстень не украли. Он «под властью». Под чем-то, что «сидит» и «давит». Четыре угла. Бараньи головы… — я на секунду задумалась. — У вас в кабинете есть кресло с резными подлокотниками? Или стол с четырьмя резными углами?