Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 40 – Ольга ХЕ

Мандрагора поначалу пыталась командовать из теплицы:

— Этому — пассифлоры поллистья, у неё вена дрожит, слышишь? А тому — забудь про монарду, желудок ругаться будет, вижу по губам.

Эмиль слушал с видом, что не слышит, но потом, когда я сама прошептала то же самое, кивал себе и ставил маленькую точку в поле «замечания». Это умение — не спорить с говорящей растительностью, но учесть — дорого стоит.

В середине дня пришёл Роберт Кросс, «как бы случайно» заглянул посмотреть на «подписки». Его взгляд задержался на столе, где Эмиль раскладывал тару под наборы на неделю: три маленьких пузырька «на вечер», два — «на день», буклет «дыхание» и «кофе/вода». Он присвистнул.

— Это уже производство, — сказал без зависти, с уважением. — И — протокол. Молодцы.

— Оставьте у себя пару буклетов, — попросила я. — У кого возьмёте «обычное», а им не зайдёт — направьте к нам. И наоборот.

К вечеру мы сделали то, о чём я мечтала: расписали слот-план на неделю. Подписчики приходят в понедельник и пятницу, «Учёба» — чаще, «Смены» — по графику, «Восстановление» — индивидуально. Эмиль предложил к каждому набору прикладывать маленькую карточку «как узнать, что пора снизить дозу» — и написал первый вариант — не нотациями, а человечески: «Если вы перестали злиться на кота — можно переходить на половину. Если снова стали — верните дозу».

Зачем — мы проговорили и тут: не «подсадить», а «научить регулировать». Подписка — не ошейник, а поручень.

Мастер Элмсуорт спустился под конец дня с новой полкой — с отделениями по формату наборов. Он долго смотрел на Эмиля, как на новое неизвестное ему растение, потом кивнул:

— Руки — правильные. Дышит в такт лавке.

— Стараюсь, — смутился Эмиль и уронил пинцет. Поднял — так быстро, что никто бы не заметил, если б не мандрагора:

— Ага! Первый звук!

Мы засмеялись, и смех лёг в комнату как ещё одна верная нота.

Пока Эмиль мыл стекло, я на минуту вышла на улицу — вдохнуть вечер. На подоконнике пекарни лежала кукла — та самая, ярмарочная, аккуратно перевязанная ленточкой. Под ней — сложенная вчетверо бумага: «Забрала. Приду, когда будет тихо. Л.» Я положила палец на бумагу, как на пульс — живо.

Вернувшись, я увидела, что Эмиль переставил две банки — лунный шалфей подальше от розмарина, как ругалась мандрагора. Он, оказывается, не только слышал, но и видел.

— Почему так? — спросила я — не проверяя, а давая ему возможность объяснить «зачем и как».

— Они… спорят, — сказал он, покраснев. — Я… слышу по запаху, когда им тесно. Шалфей начинает пахнуть мокрым железом. Розмарин — горчит. Лучше — вот так, — и он поставил между ними горшок с тимьяном, как будто поставил перемычку в аккорде.

— Оставайся, — сказала я, не удержавшись. — Не только сегодня. До экзаменов. И, если выдержишь — после.

Он кивнул, как кивка боялся, и вдруг, решившись, спросил:

— А… можно мне… иногда… карты? На тех, кто боится. Я не буду читать. Только… держать и задавать «тело-ум-окружение». Мне… легче молчать, когда что-то держу.

— Можно, — сказала я. — Только помни: карта — не ответ, а вопрос. Ты задаёшь — ты отвечаешь за тишину вокруг.

Вечером мы подвели итоги. В кассе — два серебряных и горсть медяков. В тетради — двенадцать новых подписчиков. Две подвязанные в клинику «Тихие Ночи» забрали — «для тех, кто сегодня плакал». И главное — на стене, мелом, я нарисовала маленькую шкалу: «Скрипка: 0—10». Это была шутка и память: не дубиной, а скрипкой. Эмиль осторожно повёл стрелку на «3» — пока столько мы могли сыграть чисто.