Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 30 – Ольга ХЕ

— Принимаю, — сказала я. — С одним дополнением: протокол и исходные данные публикуются целиком. Чтобы потом никто не мог сказать, что мы «договорились за кулисами».

— Само собой, — коротко кивнул он. — Я не люблю «закулисье».

— И — ещё, — Мирейна встала, словно вынырнула из холодной воды, — вы забыли уточнить одно: этические ограничения. Даже если мадемуазель фон Эльбринг покажет положительную корреляцию — кто даст гарантию, что завтра её «калибровки» не станут роскошью для избранных? Лавочка в бедном квартале — мило. Но цена у чуда растёт быстрее, чем дрожжи в пекарне. Наука без этики — дубина. Этика без науки — сказка.

Её речь была как клинок — блестит и режет воздух. Часть зала согласно загудела. Ещё часть закатила глаза: не время, мол. Де Винтер не отмахнулся — развернул тему.

— Вы правы, госпожа Солль, — сказал он холодно. — Юстиция любит скучные слова «доступность» и «контроль». Поэтому в протокол добавляется пункт: цена на «калиброванные» изделия у мадемуазель фон Эльбринг на время проверки остаётся фиксированной, не выше цены базового аналога. И второе: пять бесплатных экземпляров — в городскую клинику. Если мы проверяем «пользу», пусть польза дойдёт до тех, кто не ходит в лавки.

Кто-то зааплодировал всерьёз. Кто-то зашипел. Я помолчала секунду — не из-за «бесплатных», из-за самого формата: меня ловко вплели в городскую сеть ответственности. Ловко — и правильно.

— Согласна, — сказала я. — Уже сегодня отнесу три «Тихие Ночи» в клинику на Набережной, две — «Ясных Утра». С протоколом и составом.

— Хорошо, — сказал де Винтер. — Тогда, Арканум, — он развернулся к залу, и голос стал шире, как ветер, — мы дошли до полезного спора. Не о вкусах, а о том, можно ли измерить то, чем легко злоупотребить. Запомните: когда вы слышите громкие слова «индивидуальность», спрашивайте про приборы. Когда вы видите строгие графики, спрашивайте — кому это пригодится. И никогда не путайте «гадалок и травниц» с теми, кто умеет работать руками — и головой.

Зал отозвался разно. В правом секторе — сдержанное одобрение: артефакторы, медики-стажёры, те, кому важно «что на выходе». В левом — ледяной хмык: кружок Пруффа, любители идеального универсального. В середине — шёпот, смешки, азарт: послезавтра будет зрелище. Ина Роэлль уже поднималась с места, перетаскивая в блокнот колонки: «время», «доброволец», «база», «после».

После основного блока — о «шуме комнат», «эффекте наблюдателя» и том, как дыхание лаборанта сдвигает стрелку, — меня перехватил инспектор Февер. Не демонстративно — тихо у двери.

— Бросили вызов — взяли, — сказал он, оценивающе глядя. — Я буду в зале. И ещё: сегодня ночью, если услышите «минус» — не геройствуйте. У кого-то в руках инструмент похуже моего протокола.

— Я поставлю лавровый лист в каждый угол, — ответила я, не шутя.

На ступенях меня догнала группка артефакторов.

— Это было… правильно, — сказал один, вытянув длинные чернильные пальцы. — Мы давно ждём, когда кто-то объяснит «индивидуальность» так, чтобы ее можно было считать. Если вам нужна чужая голова, которая любит таблицы, — к вашим услугам.

— Нужна, — кивнула я. — Сегодня вечером — Лаборатория Три. Гонять серию.

Мирейна поджидала в тени колонны. Без свиты, без маски.

— Ты думаешь, тебе повезло, — сказала она тихо, улыбаясь как-то по-настоящему уставшей улыбкой. — На тебя поставили сильный прожектор. Он сжигает не хуже огня.