Книга Лавка Люсиль: зелья и пророчества, страница 12 – Ольга ХЕ

— Но почему? Я готова заплатить...

— Дело не в деньгах, мадемуазель фон Эльбринг, — его голос стал плоским и холодным, отсекая любые возражения. — «Тихий Корень» принадлежал моей жене. Она была настоящей травницей, а не аристократической выскочкой из Академии, играющей в торговку. Я не позволю, чтобы память о ней осквернили очередной причудой, которую бросят через месяц. Доброго дня.

И прежде чем я успела сказать хоть слово, дверь закрылась прямо перед моим носом. Щёлкнул засов.

Я осталась стоять в тихом переулке, глядя на закрытую дверь. Холодное, неприятное чувство поражения разлилось внутри. Моя фамилия, моя репутация, всё то, от чего я пыталась сбежать, настигло меня и захлопнуло дверь к моей мечте.

Я стояла в тихом переулке, глядя на безмолвную дверь. Холодное, неприятное чувство поражения разлилось внутри. Моя фамилия, моя репутация, всё то, от чего я пыталась сбежать, настигло меня и захлопнуло дверь к моей мечте. Рыжий кот на противоположной стороне улицы проснулся, потянулся и, бросив на меня равнодушный взгляд, неторопливо удалился. Мир продолжал жить своей жизнью.

Я должна была уйти. Найти другое место. Смириться. Но я не могла. Что-то в этой маленькой, забытой лавке, в её стёртом имени, в обещании заросшего дворика, держало меня на месте. Я не могла просто развернуться и сдаться.

В отчаянии я подняла взгляд наверх, на окно квартиры над лавкой, откуда меня только что выставили. И там, на подоконнике, я увидела его.

Лунный Папоротник. Редкое, капризное растение, чьи серебристые листья должны были светиться в полумраке мягким, перламутровым светом. Но этот папоротник умирал. Его листья пожелтели, кончики стали сухими и ломкими. Он не светился, а выглядел пыльным и побеждённым, жалко поникая в своём глиняном горшке.

И в этот момент два сознания во мне слились в одно. Память Люсиль мгновенно опознала вид и его потребности, перечислив в голове десяток возможных причин увядания. Но моя собственная интуиция, душа таролога и дизайнера, привыкшая считывать невидимые токи, почувствовала его боль. Я почти ощутила на языке металлический привкус городской воды, отравляющей его нежные корни, и тоску по чистому лунному свету, без которого он не мог жить.

Я знала, что делать. Это был мой единственный шанс.

Собрав всю свою решимость, я снова постучала в дверь. Громче, настойчивее.

Шаги наверху прозвучали раздражённо. Дверь распахнулась резче.

— Я думал, я выразился ясно, мадемуазель, — начал Элмсуорт, его лицо было жёстким, как старое дерево.

— Простите, что снова беспокою, — я не дала ему закончить, мой голос был тихим, но твёрдым. — Но ваш Лунный Папоротник. Он умирает.

Мастер замер. Его гнев на мгновение сменился растерянностью.

— Что?

— Он страдает от избытка железа. Вы поливаете его городской водой из трубы, — это был не вопрос, а констатация факта. — Ему нужна дождевая или талая вода. И ему не хватает лунного света, даже отражённого. Дневное солнце его сжигает. Переставьте его вглубь комнаты, а раз в неделю ставьте на ночь рядом с заряженным лунным камнем. Это распространённая ошибка. Он очень чувствителен.

Наступила тишина. Такая плотная, что я слышала, как бьётся моё сердце. Элмсуорт смотрел на меня, и его каменная маска медленно трескалась. Гнев ушёл, оставив после себя лишь бесконечную усталость и горечь.