Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 81 – Юлий Люцифер

— Хорошо.

— Что «хорошо»?

— Хорошо, что вас это бесит.

И в этот момент я окончательно увидела в нем не пациента.

Не только пациента.

А мужа.

Проклятье.

Очень невовремя и очень опасно.

Потому что после такого уже гораздо труднее убеждать себя, что вся эта война — просто работа.

Восточное крыло после попытки увести меня из сада стало похоже не на часть дома, а на рану, которую кто-то слишком поздно догадался перевязать. Людей у дверей прибавилось. В коридорах шептались уже не осторожно, а с той нервной жадностью, с какой прислуга обычно пересказывает только две вещи: внезапную смерть и публичный скандал. Сегодня им досталось почти все сразу, только без гроба. Пока без гроба.

Я вела Рейнара обратно сама, игнорируя и Тальвера, и двух лакеев, которые слишком суетливо предлагали помощь. После драки в саду он держался на злости и привычке не падать там, где на него смотрят. Очень полезное качество для хозяина дома. И отвратительное — для врача, которому потом приходится иметь дело с последствиями этого красивого мужского упрямства.

Когда дверь спальни закрылась, я заставила его сесть на кровать и молча сняла с него сюртук. Он попытался было что-то сказать, но я глянула так, что умные люди обычно выбирают пожить еще немного.

— Рубашку тоже, — сказала я.

— Вы становитесь все менее романтичной.

— А вы все более избитым. Раздевайтесь.

Он подчинился, не споря. Уже плохой признак для его характера и хороший — для моего диагноза. На правом боку расплывался темный синяк, уходящий под ребра. Ничего не хрустело, дыхание сбивалось, но не сваливалось в опасную поверхностную кашу, значит, перелома, скорее всего, нет. Ушиб сильный. Болезненный. И совершенно заслуженный теми, кто решил, что удобнее бить по мне через него.

Я осторожно провела пальцами по краю ребер. Он резко втянул воздух.

— Вот здесь?

— Если я скажу «нет», вы же не поверите.

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Потому что люблю, когда пациент хотя бы формально участвует в собственном осмотре.

Я принесла холодную воду, ткань, велела Мире найти все, чем можно заменить нормальный лед в мире, где вместо здравого смысла иногда практикуют семейные заговоры, и только после этого села напротив него.

Он молчал. Не потому, что играл в стойкость. Потому что боль уже добралась до той степени, когда даже язвительность приходится выдавать дозированно.

— Ну? — спросил он наконец. — Сейчас будет речь о том, что я идиот?

— Нет. Речь будет о том, что вы живы, подвижны и, к сожалению, снова правы в одном: дальше стало хуже.

— Я польщен.

— Не надо. Вы ужасный пророк.

Я приложила ткань к синяку. Он стиснул зубы, но даже не дернулся.

— Терпите.

— Какое неожиданное лекарство.

— Для вас это вообще базовый метод лечения.

На секунду между нами повисла почти привычная тишина. Не мирная. Но уже наша — та, в которой слова можно не бросать друг в друга каждую секунду только для того, чтобы не сорваться в что-то более опасное.

Мира принесла старую жестяную миску с кусками льда из ледника и горячую воду для меня. Я кивнула ей на дверь.

— Никого не впускать. Если это будет даже сама леди Марвен с библией и сожалением на лице — все равно никого.