Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 75 – Юлий Люцифер

— Наконец-то вы оценили мой рыночный потенциал.

Он посмотрел на меня так резко, что я почти улыбнулась.

Почти.

— Это не смешно.

— Нет. Но если я сейчас не скажу что-нибудь ядовитое, мне захочется кого-то зарезать. А у нас и так уже тесно с трупами в сюжете.

Он медленно отошел от камина и сел в кресло. Не от слабости только. От мысли. Я видела это состояние у людей, которым внезапно показывают не новую улику, а новый масштаб катастрофы.

— Вы понимаете, что это значит? — спросил он тихо.

— Да. Что ваша болезнь выгодна не только тетке, лекарю и красивой женщине в трауре. На вас, вероятно, завязаны деньги, договоры, земли, влияние — что-то, что должно оставаться под управлением, пока вы официально живы, но фактически безопасны.

— И если я встану окончательно…

— Кто-то лишится слишком многого.

Молчание стало тяжелым.

Мира стояла у стены, бледная, как сама дурная новость.

— Госпожа… — прошептала она. — Может, стоит позвать охрану?

— И сказать что? Что ночью к новой госпоже пришел вежливый торговец ее вдовством? Боюсь, половина охраны и так уже работает на чьи-то интересы.

Рейнар поднял голову.

— Он прав в одном.

Я повернулась к нему.

— Даже не начинайте.

— Он прав в одном, — повторил он жестче. — Дальше будет хуже.

— Да.

— Для вас тоже.

— Да.

— И после этого вы все еще…

Он не договорил.

Я подошла ближе.

— Что «все еще»?

— Все еще хотите здесь оставаться?

Вот оно.

Не запрет. Не приказ. Вопрос.

Хуже.

Потому что честные вопросы всегда бьют сильнее чужого контроля.

— Да, — сказала я.

— Даже после такого предложения?

— Особенно после него.

— Почему?

Я посмотрела на него очень прямо.

— Потому что теперь я точно знаю, что вы не просто больной муж в ядовитом доме. Вы актив, Рейнар. Живой ключ к чьим-то деньгам, власти и будущему. И если они уже пришли покупать мое молчание, значит, у нас под ногами не семейная драма. У нас крупная схема. А я терпеть не могу, когда меня считают человеком, которого можно вовремя перекупить.

Он молчал. Но в его молчании уже не было прежнего недоверия. Только очень темная, взрослая внимательность.

— Вы сумасшедшая, — сказал он наконец.

— Возможно. Но не продажная.

— Иногда разницы почти нет.

— Для мужчин, которые привыкли все измерять управляемостью, — возможно.

Он провел рукой по лицу. Потом снова посмотрел на меня.

— Если они решат ударить через вас, я…

— Нет.

— Что?

— Даже не пробуйте продолжать эту фразу чем-нибудь героическим. У меня был слишком длинный день.

Угол его рта дернулся.

— Вы не даете мне даже красивую угрозу в защиту жены?

— Нет. Во-первых, это пошло. Во-вторых, вы пока едва стоите после собственного ужина. В-третьих, если кто-то и будет решать, как именно меня защищать, то сначала этот кто-то научится не падать у лестницы.

— Какая безжалостность.

— Да. Зато эффективная.

Он вдруг тихо рассмеялся. Коротко. Низко. Усталость не ушла, тревога тоже, но смех все равно прорвался — как у человека, который уже слишком много дней дышал страхом и наконец увидел рядом кого-то, кто в ответ на предложение стать богатой вдовой только точнее выпрямляет спину.

И в этот момент мне стало до болезненного ясно, что именно делает наш брак по-настоящему опасным.

Не поцелуй.

Не бумаги.

Не семейные сцены.

А то, что мы оба уже начинаем выбирать друг друга не только против них, но и вопреки удобству.