Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 63 – Юлий Люцифер

Это было плохо для порядка мыслей.

И, возможно, очень полезно для войны.

Потому что иногда именно самые неправильные чувства делают человека опаснее для тех, кто слишком рано решил, что все уже просчитано.

Архив разместили в бывшем кабинете отца Рейнара — как и все по-настоящему важное в этом доме, его спрятали не в тайнике, а на виду, просто под скучным названием и толстым слоем пыли. Если вещь называют достаточно уныло, половина людей перестает подозревать, что внутри может лежать чья-то смерть, поддельная схема лечения и годы тихого управления чужой беспомощностью.

До кабинета мы шли втроем: я, Рейнар и Тальвер с кольцом ключей, которые звенели у него на ладони с таким похоронным достоинством, будто сами заранее знали, что открывать сегодня будут не шкаф, а старую вину. Мира осталась в восточном крыле — стеречь комнату, тетради и мой последний запас терпения.

Рейнар шел медленнее, чем утром, но ровнее. После разговора он стал молчаливее, и я не лезла в это молчание лишний раз. Не из деликатности. Из профессионального расчета. Иногда человек после правды становится либо полезнее, либо опаснее. Я пока наблюдала, в какую сторону его качнет.

Тальвер отпер тяжелую дверь и отступил в сторону.

— Здесь держали бумаги старого хозяина, финансовые книги, семейные договоры и часть медицинских записей, которые не требовались в повседневной работе, — сказал он. — После болезни милорда сюда почти не заходили.

— Как удобно, — отозвалась я. — Значит, в доме есть место, где залежавшиеся документы пахнут честнее живых людей.

Кабинет встретил нас сухим запахом кожи, бумаги и остывшего камина. Широкий стол, закрытые шкафы, стеллажи до потолка, два высоких окна и серый свет после дождя, который ложился на все это так, будто даже день не хотел лишний раз вмешиваться в прошлое. На стене висел портрет старого лорда Валтера — тяжелолицего мужчины с тем выражением, которое обычно передается по наследству вместе с титулом и дурной привычкой считать молчание добродетелью.

— Приятный человек, — сказала я. — Даже мертвым смотрит так, будто мы ему испортили отчеты.

— Он бы с вами не ужился, — сухо заметил Рейнар.

— Зато я бы с ним быстро разобралась.

Тальвер кашлянул, пряча что-то среднее между ужасом и очень осторожным одобрением. Полезный человек. Я уже начинала понимать, что его главная беда не в отсутствии совести, а в том, что эту совесть слишком долго приучали служить тихо.

— Мне нужны записи о той ночи, когда у милорда после отмены настоя случился тяжелый приступ, — сказала я. — И все бумаги по лечению за месяц до смерти Элизы и месяц после.

Тальвер замер на полсекунды. Вот и первый след.

— Это может занять время, миледи.

— У нас оно уже стоило одной мертвой жены и одного почти сломанного хозяина. Так что работайте быстрее.

Мы разошлись по шкафам. Тальвер искал по старым реестрам и связкам бумаг, я — по медицинским коробкам и кожаным папкам без подписей, Рейнар сел в кресло у окна и просматривал то, что я ему приносила. Вид у него был не больного, а человека, которого слишком долго держали вне собственной истории, а теперь внезапно заставили читать все пропущенные главы залпом. Неприятное занятие. Но полезное.