Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 62 – Юлий Люцифер

— Вы сведете меня с ума раньше, чем поставите на ноги.

— Пустяки. Лишь бы не Орин.

На этот раз он действительно усмехнулся. Коротко. Сухо. Но уже без прежней чистой ярости.

Я отошла к столу и взяла лист с выписками.

— Еще одно. Сегодня мне нужны старые записи о вашей лихорадке после отказа от настоя. Той самой ночи, когда Элиза попросила вас не пить.

— Зачем?

— Потому что если это был настоящий приступ, я хочу понять, не было ли до этого скрытой отмены другого вещества. А если приступ вам красиво помогли усилить, то это вообще отдельный повод не дать дому спокойно дожить до ужина.

Он поднял на меня взгляд.

— Вы правда не умеете останавливаться.

— Уже поздно переучивать.

Дождь за окном начал стихать. Вместо тяжелого барабана остался ровный, почти ленивый шорох. В такой тишине дом особенно хорошо прислушивается к себе. И я знала: после вчерашнего чая, сегодняшнего разговора и найденных цветочных сюрпризов восточное крыло больше не воспринимают как комнату больного. Теперь это была территория, где слишком быстро начала расти чужая воля.

А чужая воля в таких домах всегда раздражает сильнее, чем болезнь.

— Ладно, — сказал Рейнар спустя паузу. — Записи могут быть в старом ящике у окна. Не в этом крыле. В бывшем кабинете отца, который потом отдали под архив. Ключ у Тальвера.

— Прекрасно. Значит, сегодня я иду за архивом.

— Я же только что сказал — не одна.

— Да. И уже думаю, кого из нас двоих это раздражает сильнее.

Он посмотрел на меня поверх усталости и злости, как на бедствие, которое уже не отменить, остается только научиться жить в одном доме.

— Вы правда хотите ослушаться меня именно как жена, — сказал он вдруг.

Я замерла.

И вот тут стало по-настоящему неудобно.

Потому что он назвал это именно так, как я сама уже успела про себя почувствовать — зло, неохотно и совершенно не вовремя.

— Не выдумывайте, — сказала я слишком быстро.

— Вы плохая лгунья, когда злитесь.

— А вы слишком наблюдательны для человека, которого годами делали туманом на ножках.

Он усмехнулся едва заметно.

Я отвернулась к окну, чтобы не видеть его в эту секунду.

Проклятье.

Меньше всего мне сейчас нужны были нюансы между нами. Система, яд, архив, Элиза, северное крыло — уже более чем достаточно. Но тело и голова редко спрашивают разрешения, когда вдруг понимают что-то неприятное о собственных мотивах.

Да, я хотела ослушаться его не только потому, что была права.

Я хотела ослушаться именно потому, что он впервые запретил мне идти глубже не как хозяин и не как больной, а как мужчина, который уже один раз не удержал женщину от этой глубины и теперь не хочет смотреть, как это повторяется.

Очень жаль.

Потому что именно в такие моменты мне всегда хочется идти еще дальше.

Я повернулась обратно.

— Отдыхайте, — сказала я. — Через час принесут еду. Потом мы займемся архивом. А потом, если повезет, найдем то место, где ваш дом хранил слишком много красивых объяснений.

— И вы все равно не остановитесь.

— Нет.

— Даже если я снова скажу не лезть глубже.

Я посмотрела на него спокойно.

— Особенно если скажете это так, как сегодня.

Он ничего не ответил.

Только взгляд стал темнее.

И именно тогда я поняла окончательно: между мной и этим мужчиной уже заканчивается стадия, где мы можем прятаться только за врачом, пациентом, заговором и схемой лечения.