Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 56 – Юлий Люцифер

Я положила палец на строку и посмотрела на спящего Рейнара.

Вот, значит, как. Элиза заметила не только Ориновы схемы и Марвен. Она уже тогда увидела и Селесту. Не как соперницу в дешевом смысле — как женщину, которая заранее заняла в доме то место, откуда удобно ждать чужого падения.

Я перевернула дальше.

В записях появились первые упоминания приступов. Сначала — короткие: «сегодня после ужина у него дрожали руки сильнее, чем утром», «после нового состава голова у него тяжелая до полудня», «в дни, когда он пытается больше двигаться, вечером его будто специально возвращают в постель».

Потом текст стал темнее.

«Я перестала верить в естественность происходящего. Болезнь не выбирает такие удобные моменты для обострения. А люди — выбирают».

«Если со мной что-то случится, мою смерть тоже назовут объяснимой. В этом доме вообще слишком любят все объяснять тем, что уже нельзя проверить».

Под этим была дата. За восемь дней до ее смерти.

Я закрыла глаза на секунду.

В груди поднялось не жалостливое сочувствие, а другое чувство — то тяжелое, сухое, взрослое бешенство, которое приходит, когда понимаешь: до тебя здесь уже была женщина, которая увидела то же самое, начала собирать схему, и ее за это просто убрали. Не публично. Не драматично. Достаточно тихо, чтобы дом продолжал подавать чай и стирать скатерти.

Я взяла вторую тетрадь.

Эта была тоньше. И опаснее. Здесь уже не было почти ничего бытового — только последовательность подозрений, имена, даты, дозировки, короткие характеристики людей.

Орин — «не врач, а человек, которому слишком нравится, когда от него зависят тела».

Марвен — «не лжет прямо, если можно заставить всех остальных жить внутри удобной ей версии».

Селеста — «никогда не говорит лишнего. Это не достоинство. Это подготовка».

Я усмехнулась без радости. Элиза формулировала точнее, чем многие мужчины умеют думать.

И вдруг наткнулась на страницу, где почерк сорвался. Ненамного, но заметно.

«Сегодня Рейнар впервые спросил, не кажется ли мне, что после настоев он глупеет. Сказал это шуткой. Я сделала вид, что тоже шучу. Мы оба соврали. Если я скажу ему все, он сорвется слишком рано. Если промолчу — они выиграют раньше. Никогда не думала, что страх за мужа может выглядеть так несентиментально».

Вот оно.

Она тоже пыталась его спасти. Не как безупречная жена из легенды. Не слезами. Не молитвами. Тем же способом, которым теперь шла я: собирая факты и пытаясь понять, как вытащить мужчину из системы, которая уже распределила его слабость между удобными людьми.

Я подняла голову.

Рейнар спал, повернув лицо к стене. В полумраке профиль казался почти резким до боли. И мне вдруг стало физически ясно, что я иду не первой. Просто первой, кому пока еще дают дышать достаточно, чтобы продолжить.

В дверь тихо постучали.

Я мгновенно накрыла тетради тканью и встала.

— Кто?

— Это я, госпожа, — шепнула Мира. — Можно?

— Входи.

Она проскользнула внутрь, как тень. На щеках — усталость, в глазах — тот самый тревожный блеск, который бывает у людей, уже понимающих, что дом перестал быть просто местом службы и стал чем-то гораздо опаснее.

— Что случилось?

— Внизу шепчутся, что после чая леди Марвен закрылась с мастером Орином в ее кабинете. Надолго. А потом леди Селеста велела своей горничной собрать чемодан, но не до конца. Только часть вещей.