Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 55 – Юлий Люцифер

— На кровать, — сказала я.

— Приказ?

— Приговор, если будете спорить.

Он попытался подняться без моей помощи, и я даже дала ему эту секунду гордости. Потом все-таки подставила руку, когда колени слишком явно подвели. На этот раз он не огрызнулся. Плохой признак для его характера, хороший — для клинической честности.

Когда он лег, я заставила его выпить воды, потом еще немного. Никаких новых препаратов, никаких отваров, никаких милых семейных улучшений. Только дыхание, отдых и тишина.

— Если завтра я не встану, — пробормотал он, не открывая глаз, — вы будете довольны?

— Нет. Я просто найду другой способ вас раздражать. Спите.

— Вы ужасная жена.

— Зато полезная.

Он едва заметно усмехнулся и через минуту уже действительно отключился — не в той чужой неподвижности, которую я видела после укола, а в честной усталости человека, слишком долго державшегося на одной злости. Я подождала еще немного, проверила дыхание, убедилась, что дрожь в руках не нарастает, и только потом села к столу.

Передо мной лежали тетради Элизы.

До этого я открывала их кусками, на ходу, выдергивая из чужой смерти самые нужные факты. Но сейчас впервые появилось время прочесть все как историю, а не как набор улик. И я почему-то уже знала: от этих страниц мне станет не легче.

Я взяла первую тетрадь.

Почерк Элизы поначалу был ровным, даже красивым. Женщина явно привыкла не торопиться в письме и не позволять себе лишнего на бумаге. Первые страницы почти не касались Рейнара — там были хозяйственные заметки, наблюдения о людях дома, короткие зарисовки привычек Марвен, имена слуг, пометки о северном крыле и оранжерее. Потом постепенно появился он.

«Рейнар умеет молчать так, будто это форма наказания не только для других, но и для себя самого. Но хуже всего не его молчание, а то, как легко все вокруг принимают его за согласие».

Я перевернула страницу.

«У него бывают тяжелые дни, но болезнь не объясняет того, как быстро некоторые люди в доме начали устраиваться вокруг его слабости, будто ждали ее заранее».

Еще страница.

«Сегодня Орин опять велел увеличить вечерний настой. Рейнар после него спал слишком крепко и наутро почти не помнил, о чем мы говорили ночью. Когда я сказала об этом Марвен, она впервые за долгое время улыбнулась мне по-настоящему. Я не люблю ее настоящие улыбки».

Я медленно выдохнула.

Элиза не была истеричной, подозрительной или романтически несчастной женщиной, которой стало скучно и она решила придумать себе заговор. Она была внимательной. Вот и весь ее грех.

Я читала дальше.

Из заметок постепенно вырастала сама Элиза — не как портрет в коридоре, а как живая женщина. Умная. Сдержанная. Не склонная к лишним сценам. И при этом не покорная. Она любила наблюдать, складывать детали и не торопилась с выводами, пока те не начинали пахнуть опасностью. Именно так, наверное, и выживают некоторое время в домах, где власть подают к столу без шума.

Один абзац заставил меня задержаться дольше остальных.

«Я попыталась поговорить с Селестой о настоях, которые Орин приносит в северное крыло так же часто, как в восточное. Она ответила слишком быстро и слишком мягко. Когда женщина отвечает мягко на вопрос, который должен был ее возмутить, это почти всегда значит, что она уже выбрала не тебя».