Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 51 – Юлий Люцифер

— Очень тонко, — ответила я. — Особенно от женщины, которая несет в комнату больного хозяина цветы с примесью и потом говорит о недоверии как о проблеме восприятия.

— Вы ничего не докажете, — сказала она.

— Не торопитесь. Мне начинает нравиться эта неделя.

Тальвер снова кашлянул. На этот раз громче. Бедный человек уже, кажется, жалел, что вообще умеет дышать в этой комнате.

Марвен перевела взгляд на него:

— Оставьте нас.

Он поклонился с таким облегчением, будто ему разрешили пережить сегодняшний вечер без участия в семейной казни, и вышел. За ним исчезли двое слуг, до этого застывшие у стены в позе мебели с ушами.

Когда дверь закрылась, Марвен перестала играть даже в приличия.

— Довольно, — сказала она. — Я терпела вас из уважения к обстоятельствам и к тому нелепому положению, в котором все мы оказались после этой поспешной свадьбы. Но если вы рассчитываете перевернуть дом несколькими истериками, вы ошиблись адресом.

Я посмотрела на нее с искренним интересом.

— Как быстро женщины вроде вас начинают называть истерикой любую ситуацию, где другая женщина не согласна молчать.

— Вы не молчите даже там, где следовало бы сначала думать.

— Нет. Я думаю быстро. В этом и состоит наше с вами хроническое расхождение.

Марвен прищурилась.

— Вы здесь случайность.

— Очень возможно.

— Тогда не ведите себя так, будто уже пустили корни.

Я чуть наклонилась вперед.

— А вы не ведите себя так, будто я не заметила, как в этом доме дрожит порядок каждый раз, когда ваш племянник встает сам.

Орин резко поставил чашку на блюдце.

— Милорд, вам сейчас вредна подобная нагрузка. Вернитесь в восточное крыло. Мы продолжим разговор позже, когда страсти остынут.

— Нет, — сказал Рейнар.

Одно короткое слово. Без громкости. Но даже я почувствовала, как после него в комнате стало холоднее.

Он сидел очень прямо. Слишком прямо для своего самочувствия. Я видела, сколько сил уходит только на то, чтобы держать плечи расправленными, а взгляд — ровным. Но именно в этом и была вся опасность момента: человек, которого они привыкли обсуждать как почти отсутствующего, сейчас говорил за себя. И каждое такое слово делало привычный баланс для них все неустойчивее.

— Я останусь, — продолжил он, — и выслушаю все, что моя семья считает нужным сказать мне в лицо, а не через дозы и режимы.

Марвен побелела.

Селеста, наоборот, опустила взгляд в чашку, будто именно там вдруг скрылась единственная безопасная глубина в этом доме.

Орин скрестил пальцы.

— В таком случае я скажу прямо, — произнес он. — Вы всегда были трудным пациентом, милорд. Игнорировали предписания, пытались вставать раньше срока, раздражались на тех, кто хотел помочь. Теперь рядом с вами женщина, которая подогревает это сопротивление. Для организма в вашем состоянии это губительно.

— Для какого именно организма? — спросила я. — Для того, который вы годами держали на тумане, или для того, который уже второй день приходит в себя без вашей вечерней бутылки?

— У вас нет права спорить о вещах, в которых вы некомпетентны.

— Ошибаетесь. У меня есть глаза, нос, память, профессиональный опыт и очень дурное отношение к людям, подменяющим лечение управлением.

— Вы не доказали ничего, кроме своей агрессии.

— Зато вы с каждой фразой доказываете слишком много о себе.