Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 13 – Юлий Люцифер

— Боюсь, что вы найдете слишком мало и сделаете слишком много выводов.

— Я врач. Мы этим и занимаемся.

Я открыла первый флакон и понюхала. Седативный настой, тот же общий след, что был в чашке Эстер. Второй — густой, горьковатый, с тяжелым смоляным запахом. Третий почти не пах, но на стекле оставался маслянистый налет. Четвертый вызвал у меня мгновенную настороженность: в аромате пряталась сладость, за которой часто скрывают вещества, способные угнетать реакцию, память и мышечный тонус.

— Как часто вам это дают?

— Что именно?

— Все подряд. Или у вас здесь любимая семейная традиция — сначала травить, потом молиться?

— Орин назначает по состоянию.

— Значит, часто.

Я перелистнула книжку. Почерк аккуратный, сухой, безэмоциональный. Даты. Часы приема. Капли, порошки, инъекции. Послеобеденный настой. Вечерний отвар. Ночной эликсир при возбуждении. Отдельно — отметки о приступах: дрожь, потеря контроля, спутанность речи, слабость конечностей. Слишком тщательно. Слишком гладко. Так пишут не историю болезни, а документ, который когда-нибудь придется кому-то показывать.

— Это писал Орин?

— Иногда он. Иногда сиделка под его диктовку.

— Приступы начались когда?

— Почти год назад.

Я подняла голову.

— Почти год — это не дата.

— Весной.

— После чего?

Рейнар замолчал.

Я повернулась. Он сидел, чуть запрокинув голову на спинку кресла, и смотрел в потолок так, будто решал, стоит ли мне хоть что-то говорить.

— После смерти моей жены, — произнес он наконец.

Вот оно.

Я медленно закрыла книжку.

— Первой леди Валтер.

Он перевел взгляд на меня.

— Значит, вы уже видели портрет.

— Да. Мне не понравилось, как быстро ваша тетка побледнела, когда я спросила, умерла ли она тоже вовремя.

Угол его рта дрогнул. Снова без настоящего смеха.

— Тогда вы задаете опасные вопросы, миледи.

— А вы привыкли на них не отвечать.

— Вы мне никто, чтобы я исповедовался.

— А вы мне пока никто, чтобы я делала вид, будто верю в вашу красивую семейную болезнь.

Молчание повисло жесткое, но не пустое. Мы уже не проверяли, кто первый дрогнет. Мы примерялись, насколько далеко можно зайти, прежде чем другой ударит.

Я снова посмотрела в записи.

— Приступы выглядят странно. Тут слишком много симптомов, которые удобно объяснять нервным истощением, но не складываются в одну чистую картину. Потеря сил, туман в голове, дрожь, редкие провалы речи, невозможность долго стоять, сонливость после приема препаратов, усиление слабости по вечерам… Либо у вас крайне небрежный организм, либо вас год кормили тем, после чего даже бык станет философом у стены.

— Вы всегда так разговариваете с больными?

— Только с теми, кто слишком упрям, чтобы вовремя умереть или честно лечиться.

Я подошла ближе и наклонилась к нему.

— Зрачки покажите.

— Что?

— Смотрите на меня.

Он подчинился не сразу, но подчинился. Я оттянула нижнее веко, приподняла подбородок, заставила повернуть голову к свету. Реакция нормальная. Не идеальная, но без грубых провалов. Потом коснулась пальцами шеи, считая частоту и качество пульсации. Он замер. Не от робости, конечно. От непривычности. В этом доме к нему, вероятно, давно прикасались либо как к обязанности, либо как к грузу.

— Уберите руки, — сказал он тихо.

— Уже убираю. Не тряситесь так, это всего лишь осмотр.