Книга Врач-попаданка. Меня сделали женой пациента, страница 116 – Юлий Люцифер

Опасное. Настоящее. В этом доме — почти неприличное.

— Хорошо, — сказала я тихо.

— Что «хорошо»?

— То, что вы наконец дошли до самой важной части.

— Как великодушно с вашей стороны.

— Не обольщайтесь. Я все еще могу испортить вам вечер характером.

— А я вам — здравым смыслом.

— Врете.

— Да.

Он открыл глаза и посмотрел на меня уже без прежней тяжести. Нет, усталость никуда не делась. И боль тоже. Но что-то в нем перестало все время ждать удара в спину прямо изнутри дома. Это было видно. Почти физически.

Я подошла ближе и села на край стола напротив него.

— Скажите честно, — спросила я. — Что вас сегодня напугало сильнее всего?

Он не ответил сразу.

— То, как быстро все стало явным, — сказал наконец. — Пока я лежал в восточном крыле, зло было вязким. Расползалось по дому, но не имело четких краев. Сегодня у него появились лица, бумаги, признания. И теперь с этим нельзя жить как раньше.

— То есть вас пугает не правда.

— Меня пугает то, что правда наконец требует действий не только от меня.

Я медленно кивнула.

— Меня — тоже.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Почему?

— Потому что до этого я могла думать, что мой риск — это моя проблема. Мой язык, мой характер, мои решения. А сейчас уже ясно: любой удар по вам отзовется во мне. Любой удар по мне — в вас. И это, боюсь, делает нас слишком удобной мишенью друг для друга.

— И слишком опасной парой для всех остальных.

— Да.

Мы замолчали.

И именно эта тишина вдруг стала другой.

Не той, где каждый отдельно думает о своем.

А той, где два человека уже понимают общую конструкцию настолько хорошо, что могут не проговаривать ее каждую секунду.

— Значит, — сказал он тихо, — теперь главное — не дать им разорвать нас на функции.

— Что?

— Меня снова сделать телом, а вас — либо эмоцией, либо скандалом, либо жертвой. Пока они могут нас разделить на удобные роли, схема еще жива.

Я усмехнулась.

— Кто вы и что сделали с моим мрачным пациентом, который еще неделю назад пытался умирать молча и с достоинством?

— Он, возможно, влюбился в женщину с отвратительным характером и начал быстрее соображать.

Вот так.

Без паузы.

Без великой сцены.

Просто положил на стол то слово, которое мы уже оба знали, но до этого произносили больше вокруг, чем прямо.

Влюбился.

У меня даже сердце ударило не туда.

Очень непрофессионально.

Очень по-женски.

Очень не вовремя.

— Это, — сказала я медленно, — уже совсем запрещенный прием.

— Почему?

— Потому что после такого мне гораздо труднее делать вид, будто я все еще главный здравомыслящий человек в комнате.

Он усмехнулся.

— Вы и не были им никогда.

— Какая неприятная правда.

Я встала, подошла к нему вплотную и оперлась ладонями о подлокотники кресла. Не нежно. Не играючи. Просто так, как подходят к мужчине, которого уже нельзя продолжать называть только пациентом, только союзником, только мужем по расчету или только проблемой, с которой жизнь плохо пошутила.

— Тогда слушайте меня внимательно, — сказала я. — Женой пациента я была недолго. Ровно столько, сколько нужно, чтобы разглядеть, как именно вас ломали и за что. Но если вы всерьез хотите идти дальше рядом со мной, у меня плохая новость: я не умею быть женщиной, которую удобно любить с верхней ступени. Ни вам. Ни кому-либо.

Он поднял на меня взгляд.