Книга Кухарка поневоле для лорда-дракона, страница 159 – Юлий Люцифер

— Я тоже.

— Не верю.

— Зря.

Он подошел ближе.

Очень медленно.

Оставляя мне каждую секунду, чтобы отступить.

Я не отступила.

Конечно.

Потому что, как ни страшно, сейчас я уже не хотела красивой дороги назад.

Поздно.

Слишком поздно.

— Я не прошу тебя ответить сейчас, — сказал он.

— Врете.

— Нет.

— Арден…

— Я говорю другое.

Он поднял руку и очень осторожно коснулся моей щеки.

— Если ты скажешь “нет”, я не назову тебя своим именем против твоей воли. Даже если дом завтра рухнет мне на голову.

Вот после этого я уже не смогла держать лицо так же.

Потому что да.

Именно это мне и нужно было услышать.

Не предложение.

Не давление.

Границу.

Ту самую, без которой любое имя стало бы еще одной красивой клеткой.

— Но если скажу “да”, — прошептала я, — назад не будет совсем.

— Я знаю.

— И тогда это уже будет не только между нами.

— Я знаю.

— И вы готовы?

Он смотрел так, будто этот вопрос давно уже жил в нем дольше, чем я даже подозревала.

— Да.

Слишком тихо.

Слишком просто.

Слишком по-настоящему.

Я закрыла глаза.

И впервые за все это время позволила себе честно признать не в остроте, не в полушутке, не в спасительной иронии:

я хочу этого.

Не потому, что дом гонит к стене.

Не потому, что страшно.

Не потому, что это удобно.

Я хочу, чтобы имя, которого они боятся, однажды прозвучало именно от него.

Потому что уже давно живу так, будто оно и без слов между нами есть.

Проклятье.

Вот и все.

Я открыла глаза.

Он ждал.

Не двигался.

Даже сейчас.

И именно этим добивал окончательно.

— Не сегодня, — сказала я почти шепотом.

Его взгляд не дрогнул.

— Хорошо.

— Но…

Он ждал.

Конечно.

Всегда.

— Но если они еще раз попробуют взять меня раньше, чем мы сами решим, — продолжила я, — я не дам им этого права.

Он чуть склонил голову.

— Это “да”?

Я нервно усмехнулась.

— Это “почти”.

— Плохой ответ.

— Для ужасного человека — вполне.

И только после этого я увидела, как у него впервые за весь этот разговор ушло из лица то самое напряжение, которое держало его почти неподвижным.

Не целиком.

Но достаточно.

Как у человека, который не победил, но хотя бы перестал стоять над пропастью один.

— Хорошо, — сказал он.

— Господи.

— Что?

— Когда вы говорите так в такие моменты, хочется чем-нибудь в вас кинуть.

— Но не кидаешь.

— Пока.

На этот раз он все-таки усмехнулся.

Тихо.

Коротко.

Живо.

И я поняла: да.

Это утро действительно все изменило.

Не потому, что мы уже все решили.

А потому, что отныне оба знали, куда именно идет дорога.

Утро после этого разговора не принесло облегчения.

Оно принесло ясность.

Не ту красивую ясность, когда все вдруг становится правильно.

Другую.

Жесткую.

Почти металлическую.

Когда ты понимаешь: время, которое еще вчера можно было тратить на страх, сомнения и надежду, сегодня уже кто-то считает против тебя.

Я проснулась позднее, чем собиралась.

Не потому что хорошо спала.

Просто под утро провалилась в ту тяжелую, глухую дрему, которая приходит после слишком длинной ночи и не дает ни отдыха, ни права гордиться выносливостью.

Комната была уже светлой.

За окном шел снег — ровный, тихий, почти красивый, если не знать, сколько всего в этом замке прячется за белой тишиной.

На столике у окна стоял завтрак.

Рядом — короткая записка.

Ешь. Потом ко мне. Не одна.