Книга Френдзона, страница 112 – Анна Белинская

Я смотрю на белую занавеску. Ветер заигрывает с ней, треплет.

Который сейчас час?

Поджимаю ноги к груди и сворачиваюсь в клубок. Опускаю тяжелые веки, когда дверь с глухим ударом захлопывается…

Приложив прохладные ладони к лицу, смотрю на свое великолепное отражение в зеркале, шепча:

— Мрак.

Вчера Дима сказал, что я выгляжу паршиво.

Думаю, он слукавил и прилично завысил оценку моего внешнего вида. Я выгляжу как ходячий мертвец. И чувствую себя так же. Точнее, ничего не чувствую.

Зато я знаю, что значит быть мертвой. Знаю, что такое быть пустой оболочкой.

Внутри меня всё истлело, но сейчас в состоянии тотального безэмоционального существования я ощущаю себя комфортно. В нем я пребываю примерно дня три, а точнее, после того как несколько суток топилась в океане омерзения, вины и горькой утраты.

Заправляю за ухо выбившуюся прядь. Она лоснится недельным жирным блеском. Я не мыла голову миллион лет.

Мне было больно прикасаться к волосам, их корни словно гудели. Я заплела косу, с которой хожу и сплю по сей день.

Закрываю кран и насухо вытираю руки, на пальцы которых натягиваю рукава вязаного шерстяного свитера, наброшенного поверх джинсового комбинезона.

Бросив на себя еще один безразличный взгляд, обнаруживаю на своих щеках красные пятна, похожие на корки после ожогов. Эти ожоги от соленых слез. После Его отъезда я ревела, кажется, вечность.

Впалые, безжизненные глаза смотрятся жутко на похудевшем заострившемся лице, но я игнорирую эти симптомы, потому что впихнуть в себя хоть что-то съедобное все равно не получается.

Выхожу из туалета, оказываясь в холодном салоне.

Я знаю, что внутри моего бутика, как в холодильнике, но не чувствую этого.

Подхожу к окну, поправляю на нем обшитую белым атласом корзину. Иду за стойку, бездумно передвинув предметы на столешнице, снова возвращаюсь к окну, а потом обратно к столу.

В двадцати квадратных метрах я перемещаюсь, как ладья по шахматной доске.

Я не могу никуда себя пристроить. Я вообще потеряла свое место в этом мире. Место, которое я обрела неделю назад, больше мне не принадлежит, но я провела за его оплакиванием столько времени, что не уверена в том, что смогу теперь когда-либо плакать вообще. Я выплакала мировой океан слез.

Падаю на стул.

За целый день в салоне не было ни одного посетителя. Они словно чувствуют, что я никого не намерена видеть в ближайшие лет сто, и, когда дверной колокольчик знакомо тренькает, поднимаю голову, глядя на первого за сегодня входящего.

Папа.

Я бы могла удивиться, если бы во мне были силы, ведь видеть в своем салоне папу – из разряда паранормального.

Осмотревшись, отец подходит к стойке и облокачивается на стол.

Возвышаясь надо мной, он пристально разглядывает то, что осталось от меня.

Я не прячу лица, поскольку смысла в этом нет. Я пропадаю в салоне до позднего вечера, прихожу домой ближе к полуночи, а ухожу с петухами, максимально избегая встречи с родителями, что для них, бесспорно, не осталось незамеченным.

Я не хочу и не могу никого видеть, не хочу посвящать кого-либо в то, почему комбинезон на мне висит, как безразмерный мешок.

Даже своих родителей. Особенно их.

Не хочу ни с кем делить свою боль. Я обязана прожить ее сама. Я заслужила.

Честно признать, я ожидала скорее увидеть мамулю, чем отца, от взгляда которого могла бы смутиться… где-то в другой жизни, но не сегодня.