Книга Идеальные разведенные, страница 86 – Анна Белинская

Ухмыляюсь!

Четыре дня отроду, а уже ЖЕНЩИНА!

Игнатов присаживается рядом, и теперь мы вдвоем разглядываем спящего ребенка.

Я предельно четко осознаю всю неправильность ситуации: я, бывший муж и чужой ребенок, но, зараза, как же хочется на мгновение представить, что так могло быть…

Меня снова с головой накрывает этим паскудным чувством — чувством вины.

На себя.

Из-за того, что не смогла подарить нам ребенка…

А потом я начинаю злиться.

На него.

Из-за того, что никогда не обвинял, не требовал, не настаивал.

В глазах неконтролируемо щиплет.

Нужно уходить.

Не хочу, чтобы он видел меня слабой и беспомощной.

Тем более Игнатову, как оказалось, надежнее доверить ребенка, чем мне. Даже он знает, что с ним делать.

Я по всем фронтам отстой.

— Агат, я хотел погово…

— Еле нашла! Ой… — Сашка неожиданно распахивает дверь и замирает, глядя на нас.

Потом мерзко довольно чему-то улыбается и проходит в комнату.

— Привет, будущий папочка! — хохотнув, веселится Филатова.

Господи, что она несет?

Она что, спихнула на меня ребенка, а сама напилась?

Тот момент, когда сказала она, а стыдно мне. Хочется превратиться в воздух и сигануть в открытую форточку.

Глаза Леона расширяются точно баранки, он в полнейшем шоке.

— Ну, будущий крестный папочка, — изловчается хитрая Сашка.

Игнатов хмурит свои брови, укладывает ребенка в кроватку и пятится к двери:

— Ладно, девчонки, оставлю вас.

Обе провожаем его взглядом, и как только за ним закрывается дверь, шиплю:

— Ты совсем, что ли?

— А что? — непонимающе пожимает плечами подруга, но скорее всего прикидывается. — Смотри, что я нашла. Думала, выбросила. Как чувствовала, что пригодится! — Сашка раскрывает ладонь, а в ней лежит маленькая лаковая упаковка.

И она всё это время искала ЭТО?

Смотрю на подругу и не понимаю, когда из хомо сапиенс она превратилась в человека неразумного?

Гляжу на раскрытую ладонь.

Я знаю, что ЭТО.

Столько в свое время переделала их, что можно было соорудить из них веер.

— Ты ненормальная! — заключаю я. — Мне это не нужно, — шепотом кричу. — Ты бросила меня здесь одну с ребенком, чтобы найти тест на беременность?

— Агат, — обиженно смотрит на меня подруга.

Это немыслимо.

С меня хватит.

Выхватываю чертов тест, чтобы по дороге выбросить его в мусорное ведро и устремляюсь к двери.

— Лех лаазазэль!^[10] — на ходу бросаю сразу всему миру и вылетаю за дверь.

Сидя дома по-турецки на ковре, гипнотизирую взглядом тонкую полоску теста на беременность.

Я собиралась его выбросить, но притащила домой.

А потом рука не поднялась.

Не уверена, что хочу его сделать, потому что на 99 % убеждена, что не беременна. Но скромный 1 % не дает покоя, вселяя хоть крохотную, но надежду.

Я не хочу разочаровываться, а в том, что разочаруюсь, я не сомневаюсь. Это отвратительный тандем: надежда-разочарование, от которого приходится долго восстанавливаться.

Мизерный один процент, но вставляет конкретно. Держит в напряжении, не отпускает, подчиняет.

Надеяться — это прекрасно, а зависеть от надежды — печально.

Готова ли я снова это прочувствовать?

Я не знаю.

Мне казалось, что я переболела, а сейчас уже не уверена.

Делаю глубокий вдох:

— К черту! — со злостью хватаю тест и несусь в туалет.

Я просто хочу доказать, что чудес не бывает.

Меня потряхивает от негодования, руки не слушаются, и вся я словно после адской попойки: рассеянная и дезориентированная. Я даже промахиваюсь мимо баночки и костерю себя отборной еврейской бранью.