Книга Измена. Счастлива тебе назло, страница 19 – Ольга Дашкова

Добавила несколько линий. Исправила угол. Отметила, откуда должен падать свет в семь утра, когда просыпаешься и первое, что видишь, это были сосны за окном.

Дом, в котором можно неделю прожить в одиночестве и не сойти с ума. Я кое-что об этом знаю.

Закрыла планшет. Поезд нырнул в тоннель.

Подумала о пятнице. И поймала себя на том, что думаю о ней не с тревогой. А с чем-то другим. Легким, необязательным, как первый снег, которого еще не ждешь, но которому почему-то радуешься.

Вова узнал в понедельник.

Вернулся домой позже обычного, около восьми, когда я сидела за столом с планшетом и работала над эскизами для объекта Краснова. Сосны, восточный свет, входная зона, все это прочно засело в голове, руки сами тянулись к карандашу.

Услышала, как в замке повернулся ключ. Не убрала планшет, на это сейчас не было причин. Вова вошел, снял куртку, прошел в комнату. Увидел меня за работой, остановился.

— Ты опять за этим.

Это был не вопрос. Что-то среднее между констатацией факта и упреком.

— Добрый вечер, – сказала, не поднимая глаз.

Прошел на кухню. Слышала, как открыл холодильник, закрыл, включил чайник. Долгое молчание – такое, какое бывает, когда люди ходят вокруг да около и не решаются сказать прямо.

Потом вернулся. Встал в дверях.

— Мне Костя сказал.

Подняла глаза. Костя – наш общий знакомый, работает в смежной сфере.

— Что именно?

— Что ты в студии Горина, – голос ровный, но за этой ровностью чувствуется напряжение. – Что видел тебя там на прошлой неделе.

— Да. Я там работаю.

Пауза.

— Работаешь.

— Работаю.

— И не сказала мне.

Отложила карандаш. Спокойно, без вызова посмотрела на мужа. Вова стоял в дверях, подперев подбородок рукой. Потер большим пальцем снизу вверх. Раз. Другой.

— А ты мне все рассказываешь? – тихо спросила его.

Наступила тишина.

Настоящая. Такая, какая бывает, когда слова попадают точно в цель и обе стороны это понимают.

Вова опустил руку. Смотрел, но теперь читалось совсем другое:растерянность, испуг, легкая злость человека, которого застали врасплох.

— Саш, – начал.

— Вова, – перебила мягко, но твердо. – Ужин в холодильнике. Я работаю.

Взяла планшет, прошла мимо него в спальню. Закрыла дверь – не хлопнула, просто закрыла. Со стороны кухни – тишина. Потом звук кружки, упавшей на стол. И снова тишина.

В половину десятого зазвонил телефон. Номер Наташи. Смотрела на экран: три секунды, четыре, пять. Телефон вибрировал в руке, за дверью не было слышно Вовы. Взяла трубку. Пошла в кабинет, встала у окна.

За окном падал первый снег. Мелкий, нерешительный, еще не зима, но уже и не осень. Под одиноким фонарем кружились снежинки, каждая по своей траектории, не спеша.

— Саш, – раздался Наташин голос.

Пятнадцать лет я слышу этот голос. Знаю каждую его интонацию: в смехе, в слезах, в радости, во лжи. Сейчас в нем была одна интонация.

Страх.

— Привет.

— Саш, мне нужно… нам нужно поговорить. По-настоящему, – короткая пауза. – Я больше так не могу.

Молчу. Смотрю на снег.

— Я знаю, Наташ.

— Что ты знаешь? – осторожно, почти шепотом.

— Все. Я давно знаю.

Долгое молчание. Потом Наташа заплакала.

Не красиво. В голос, со всхлипами, как плачут люди, когда больше нет смысла держаться. Слушала и думала: раньше от ее слез сжималось сердце, хотелось немедленно ехать, обнимать, утешать. Пятнадцать лет, это уже условный рефлекс, ее боль как своя.