Книга (Не)правильная, страница 11 – Agata Adamidi

Катя, покопавшись в пакетах, извлекла откуда-то бутылку шампанского, которую, видимо, прихватила по дороге, пока я отвлеклась.

— Ну уж без этого никак, — заявила она тоном, не терпящим возражений.

Мы нашли на кухне два пластиковых стаканчика, которые чудом оказались в шкафчике, и устроились прямо на полу в центре пустой комнаты. Я сидела, прислонившись спиной к холодной стене, и чувствовала, как пузырьки шампанского обжигают горло.

— За новый этап, — провозгласила Катя, поднимая стаканчик. — За тебя. За то, что ты выбрала себя.

Я чокнулась. Сделала глоток. И вдруг почувствовала, как уголки губ сами собой тянутся вверх. Слабая, робкая, почти невесомая улыбка. Катя заметила и радостно взвизгнула, обнимая меня прямо с этим стаканчиком в руке.

Мы пили, болтали о всякой ерунде, смеялись над тем, как я умудрилась купить вместо сковородки форму для запекания, а Катя строила планы, как мы будем обустраивать тут всё. Говорили о чём угодно, только не о нём. И это было моим спасением.

Шампанское закончилось быстро. Катя ушла под утро, оставив меня одну в новой, пахнущей краской и свободой квартире.

Я сидела на полу, глядя на пустые стаканчики и вдруг поняла: боль никуда не делась. Она сидела где-то под рёбрами, тупая, ноющая. Но рядом с ней поселилось что-то ещё. Что-то острое, живое, похожее на предвкушение.

Я поднялась, подошла к окну. Внизу горели редкие фонари, двор спал. Я стояла в пустой комнате, в своём новом доме, и впервые за этот долгий день почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы облегчения.

Я медленно прошла в спальню, легла на кровать, чувствуя, как жёсткие простыни обжигают бёдра. Провела ладонями по своему телу — от шеи к груди, по животу, ниже — не для возбуждения, а чтобы напомнить себе: это моё. Оно не было «ничем». Оно было настоящим. Оно болело сейчас, но оно принадлежало только мне.

Я закрыла глаза. В ушах всё ещё звучал его голос, но он отдалялся, как эхо в тоннеле. Вместо него я пыталась услышать тишину. Тишину новой жизни, которая начиналась здесь, на этой кровати, в этом городе, где у меня больше не было «нас», но была я.

Я перевернулась на живот, обхватив подушку руками, и позволила себе наконец заплакать. Тихо, чтобы не спугнуть эту новую, пугающую свободу. Я плакала от обиды, от жалости к себе, от страха перед темнотой, но где-то глубоко внутри, под слоем пепла, тлел маленький уголёк. Уголёк надежды.

Утро было мерзким. Но этот день закончился. И впереди была целая жизнь.

Я уснула, не вытирая слёз, чувствуя, как сон накрывает меня тяжёлым, беспамятным одеялом. И мне приснилось, что я иду босиком по холодному полу новой квартиры, и он больше не обжигает, а дарит бодрость.

Город за окном спал, расцвеченный редкими огнями фонарей и одинокими окнами таких же, как я, полуночников. В новой квартире наконец-то пахло только мной: ванилью в диффузоре, свежим льняным постельным бельем и тишиной. Не той гнетущей тишиной ожидания, когда ждешь, что муж вернется с работы, а той, полной, освобождающей, когда понимаешь: больше не нужно никого ждать.

Прошел месяц. Целый месяц новой жизни.

Девочки оказались правы: я действительно переживала разрыв с Матвеем легче, чем сама ожидала. Юлин вопрос застал меня врасплох в прошлую пятницу, когда мы сидели в нашем любимом кафе на набережной. Она тогда спросила: «Слушай, я думала, ты будешь в истерике, а ты… как будто камень с души сбросила. Ты его вообще любила?»