Книга Архитектор (не) моей мечты, страница 59 – Тая Глиб

— Илья… — мой голос едва слышен. — Просто скажи. Это правда?

Он делает судорожный вдох, и я слышу, как в его горле застревает глухой, почти животный стон. Он не бог. Он — человек, которому только что наотмашь полоснули по живому.

— Марк… — его голос надломлен. В нём нет прежнего бархата, только пепел, который жжёт и меня. — Марк — мой сын, Наташ.

Я не хочу плакать, но не могу контролировать себя. Слёзы льются бесшумно. И я не знаю, почему именно сейчас? Из-за жалости к себе? Из-за чудовищной несправедливости поступка той женщины, которая вычеркнула Илью из жизни его ребёнка? Или из-за той боли, которую я вижу в глазах мужчины, ещё пару часов назад казавшегося мне нерушимой горой, надёжной стеной и моим тылом?

Илья продолжает, его голос звучит глухо:

— Наташ… Она обманула. Она не избавилась от него тогда. Она просто… она просто вычеркнула меня из его жизни на пять лет. Ненавижу её. Ненавижу мать за то, что знала… Как так можно с живым человеком? Я настолько дерьмовый мужик?

— Нет. Это неправильные слова, Илья. Ты просто очень устал. Нужно лечь спать. Очистить голову. Завтра подумаешь, решишь… Позволь себе сегодня просто быть и больше не думать ни о чём.

Илья бросает взгляд на мой чемодан. И ведет головой в знак несогласия…

— Наташ. Останься. Хотя бы сегодня… Останься.

— Я не уйду. Сегодня точно не уйду.

Несмотря на мои слова, я чувствую, как под нами разверзается бездна.

Пять лет лжи. Пять лет украденного отцовства. И теперь эта «недостающая деталь» его прошлого вернулась, чтобы перестроить всё наше будущее по своему усмотрению. Севи меня не волнует, не волнует и его мать… Они взрослые люди, с ними можно вступать в битвы и противостояния. Но Марк…

— Идём, мой раненый… Будем тебя реанимировать.

Илья едва заметно улыбается:

— Девочка моя… Извини, что всё так. Я всё решу. Мне нужно только немного времени.

— Не загадывай. Сейчас — душ, потом — сон.

Мы поднимаемся. Илью немного шатает, но мы идем, обнявшись, через кухню в его спальню. Илья принюхивается, его взгляд постепенно становится более осмысленным:

— Здесь так вкусно пахнет… — он замирает, глядя на накрытый стол. Стейки уже остыли, но сервировка выглядит безупречно. — Ты меня ждала? Сама всё приготовила?

— Не бойся, миндалём мясо отдавать не будет, — говорю я, чуть посмеиваясь. Надо как-то разруливать это убитое состояние. В нём невозможно находиться… Просто невыносимо.

Илья слабо улыбается, оценив мою шутку.

— То есть сегодня без цианида? Похвально! — он притягивает меня к себе, утыкаясь лбом в моё плечо. — Какая у меня терпеливая девочка.

— Фу, Ольхов… Ты что вообще пил?

— Во мне бутылка виски. Как кони не двинул — сам не понимаю, — он тяжело выдыхает, опираясь ладонями о край стола. — Но есть я хочу просто зверски. И тебя… Хочу…

Наташка

— Давай сначала поедим, а потом уже всё остальное…

Я смотрю на него — помятого, нетрезвого, но всё ещё «своего».

— Садись, — мягко подталкиваю его к стулу. — Стейк, конечно, остыл, но сейчас это меньшая из проблем.

Илья опускается на стул, прикрывает глаза и втягивает носом аромат еды. Кажется, этот бытовой уют сейчас действует на него сильнее любых лекарств. Конфликт с матерью, явление Севи и внезапное отцовство — всё это замерло, пока он просто пытается вернуться в реальность через вкус домашнего ужина.