Книга Холодный клинок, страница 62 – Валерий Шарапов

Вместе с дежурным врачом оперативники поднялись на второй этаж. У палаты под номером семнадцать Живайкин остановился.

— Подождите в коридоре, — попросил он. — Рогозин в палате не один, так что мне нужно подготовить его соседей.

— Не проще вызвать Рогозина сюда? — спросил Барышников.

— Ему еще нельзя вставать с постели, — напомнил Живайкин.

— Хорошо, тогда мы ждем, — согласился Барышников.

Дежурный врач скользнул за дверь, а через минуту оттуда послышались недовольное ворчанье. Что и кто говорил, разобрать было невозможно, да оперативники и не прислушивались. Оба думали о том, какими словами сказать человеку, находящемуся на больничной койке, что его жена не просто умерла, а зверски убита. Как такое вообще можно сказать? «Ничего не поделаешь, — думал Барышников. — Такова наша работа. Милиционеры редко приносят хорошие известия, и люди давно привыкли к этому». Лейтенант Акимов же размышлял о том, что даже самое крепкое алиби не всегда достоверно. «Что, если он все же причастен к преступлению? Он мог намеренно лечь в больницу, чтобы обеспечить себе алиби, а мы сейчас будем распинаться перед ним, сочувствовать и щадить. А он будет лежать, смотреть на нас честными глазами, а в душе потешаться над тем, как ловко нас провел. Нет, все-таки сообщать дурные новости — мероприятие со всех сторон неприятное».

После непродолжительного ожидания дежурный врач выглянул из палаты и пригласил оперативников войти. Реанимационная палата походила на все советские больничные помещения того времени: узкая, с высокими потолками, окрашенными в казенный белый цвет, который давно пожелтел от времени. Две узкие створки окон, наглухо закрытые и замазанные масляной краской (результат многолетних «обновлений» оконных рам). За окнами незамысловатые решетки из стальной арматуры, окрашенные всё в тот же грязно-белый цвет. На стене неподалеку от входа — большой плакат с символикой красного креста и полумесяца и лозунг-призыв: «Вступайте в общество Красного Креста!» Под ним — простой тетрадный листок с распорядком дня палаты, наклеенный прямо на стену.

В палате стояли всего две кровати, расположенные по обе стороны от окна. На той, что слева, лежал седовласый старик. Длинные нечесаные волосы разметались по подушке, веки чуть подрагивали. При каждом вздохе грудь вздымалась словно в последний раз, извергая из горла затяжной сдавленный хрип. Старик спал, явно находясь под действием обезболивающих и успокоительных средств.

На второй кровати лежал более молодой мужчина, это и был Артем Рогозин. Его худое лицо было восковым, глаза запавшие. Застиранная больничная сорочка в мелкий цветочек была распахнута на груди. На коже виднелись следы от электродов кардиографа. Капельница с физраствором висела на металлической стойке, и ее трубка входила в вену на левой руке больного, перемотанной бинтом. Над изголовьем висел плакат: женский силуэт на фоне арочного окна и предупреждение «Соблюдайте тишину». Мужчина лежал, устремив пустой, безразличный взгляд в потолок. Казалось, на вошедших он не обратил совершенно никакого внимания.

Какое-то время Барышников и Акимов оставались стоять, не решаясь приблизиться к кровати. Воздух в палате был спертый: запах хлороформа и еще чего-то больничного навевал тоску и безысходность. В углу стоял столик с медикаментами, рядом лежала записка врача, написанная неразборчивым почерком. «Наблюдение. Строгий постельный режим», — вытянув шею, прочитал Барышников.