Книга Люблю, мама, страница 13 – Илиана Ксандер

Еще одна тревожная мысль.

Похоже, мама отдалилась от меня, когда узнала о моем увлечении.

Как будто она и не хотела, чтобы я писала.

Сейчас, спустя два месяца после мучительной лекции о феномене трендов на примере моей матери, профессор Робертсон оглядывает меня с искренним сожалением.

— ккензи, как ты справляешься?

Не с чем справляться, хочу я ответить ему, но тогда профессор сочтет меня бессердечной.

— Со мной все в порядке.

— Я понимаю, что тебе тяжело, Маккензи. Она ведь всегда была в центре внимания, и ты вместе с ней.

— Вы ее не знали, профессор. Она была…

Мама была слишком грандиозной, чтобы находиться рядом. Слишком крутой для этого мира. Резала острей ножа. Могла заставить человека чувствовать себя по-настоящему нужным. Или же куском дерьма. Это она умела. Знала, как обращаться с людьми. Когда она входила в комнату, все взгляды устремлялись на нее.

Я вздыхаю, вспоминая маму и безразличное выражение ее лица, которое она так часто демонстрировала дома.

— Мы не были близки, – говорю вместо этого.

— Ясно. – Профессор сочувственно вглядывается в мое лицо.

— Теперь, когда ее нет… все кажется пустым.

— Ты ходишь к психотерапевту?

Закатываю глаза.

— Я что, единственный человек на свете, потерявший близкого?

— Нет, конечно, нет. Семья помогает тебе справляться?

Семья, ну да. Про нашу семью ему точно лучше не знать.

Поправляю на плече ремень сумки, намекая, что хотела бы уйти. Как ни странно, профессор Робертсон – единственный из преподавателей, кто выглядит искренне обеспокоенным. Остальные если и спрашивают, то исключительно с целью подольститься.

— Как ты себя чувствуешь? Прошла обследования?

Надо было догадаться, к чему он клонит.

У меня – как будто того случая с мамиными книгами было недостаточно – начался припадок на его лекции три недели назад, и я попала в университетский медкабинет. Меня отправили к специалисту; неудивительно, что мои родители, нисколько мной не интересовавшиеся, не удосужились проверить медицинские счета или спросить, зачем я ходила к врачу.

Мне бы следовало держать рот на замке, но когда профессор Робертсон через неделю спросил про мое здоровье, я рассказала ему, что выяснили врачи. Теперь всякий раз, интересуясь, как я себя чувствую, он становится таким печальным, будто я вот-вот отдам концы.

Саре я тоже сказала. Она, в отличие от профессора, смотрит на меня теперь как на экзотическую тварь – всего лишь потому, что у меня наследственное заболевание, от которого надо принимать таблетки. А маме с папой я так и не сообщила. Как-то не представился случай.

Кому-то покажется странным, что чужие люди знают о моих проблемах со здоровьем больше, чем родители. В психологии для этого существует термин – дисфункциональная семья.

Сей факт удваивает жалость профессора ко мне. Я вижу это по его лицу. Он глядит на меня так внимательно, словно горе должно как-то проявляться внешне. Ну, например, заплаканные глаза, или поникшие уголки губ, или дрожащий подбородок.

— Я в порядке, профессор, – говорю ему, пытаясь сдержать раздражение. – Знаете, что мне помогает? Когда люди постоянно не напоминают о моей потере.

Он пристыженно кивает.

— Я понимаю и приношу извинения.

Мне тоже становится стыдно, и я слабо улыбаюсь.

— Если когда-нибудь захочешь поговорить, я к твоим услугам, – говорит он и отталкивается от стола, давая понять, что разговор окончен.