Книга Берлинский гейм, страница 70 – Лен Дейтон

Фрэнк облизнул губы и поощрительно улыбнулся, старательно показывая, что он весь внимание, хотя наверняка слышал эту историю неоднократно.

— Я принялся докапываться, – сказал Джо Броуди. – И этим человеком оказался ваш приятель Вернер, не знаю, как его там дальше.

— Вернер Фолькман, – подсказал я.

— Фолькман. Верно! – согласился Броуди. – Мы поочередно снимали подозрения с других. На одного из них – Трента, Джайлса Трента – пришлось затратить больше времени, поскольку в Лондоне уперлись и не хотели дать нам возможность ознакомиться с личным делом. Но он тоже оказался чист. – Броуди снова ухватился за свой нос. – Поверьте мне, утечка информации произошла из-за Фолькмана. Таких расследований я провел сотни.

— И ни разу не ошибались? – спросил я.

— Серьезных ошибок я не допускал, – заверил Броуди. – Я не стремлюсь подозревать всех подряд и таким образом самоутверждаться. Уверен, это сделал Фолькман. Не Трент и никто другой, если, конечно, кто-то из других не водил меня за нос и не преуспел в этом. Так что можете сказать коллегам в Лондоне, что Фолькман не имеет допуска к работе.

— Ну, а если я вам скажу, что в настоящее время Трент тоже лишился допуска? – спросил я.

— Святые небеса! – воскликнул Броуди, не выказывая, однако, сильного волнения. – Неужто и он попадет в черный список?

— Кажется, на всем этом поставлен крест, – заметил я. – Но вам придется долго меня убеждать, что Трент тоже не представлял для вас довольно основательной проблемы.

— Я понимаю ваши чувства, коллега, – сказал Броуди. – Расследование и изучение материалов ничего не стоят, если они не могут в конечном счете развеять предубеждения.

— Кто угодно, только не Вернер, так что ли? – спросил Фрэнк.

— Нет! – сказал я. – Так резко вопрос не стоит.

— Бернард учился вместе с Вернером в школе, – пояснил Фрэнк.

— Ваша преданность делает вам честь, мой дорогой, – сказал Броуди. – Господи, я знаю типов, которые в такой ситуации не пощадили бы собственных жен.

Фрэнк Харрингтон расхохотался, и Броуди последовал его примеру.

На следующее утро я завтракал вместе с Лизл. Сидели в комнате, называемой ее кабинетом. Балкон выходил на Кантштрассе с интенсивным движением транспорта.

Комната Лизл выглядела чудесно. Я помнил ее с тех времен, когда был еще ребенком. Мне разрешалось входить сюда только в те дни, когда здесь раз в месяц появлялся мой отец платить по счетам. Помимо фотографий в рамках на стенах, глазам ребенка здесь открывались тысячи других волшебных вещей. На низких столиках – шкатулки из слоновой кости для нюхательного табака; бронзовая пепельница, сделанная после Первой мировой войны из куска снарядной гильзы, с выбитыми на ней словами: «ПОДАРОК ОТ ЛЕМБЕРГА»; спаянные краями в виде восьмерки русские солдатские пуговицы; два раскрытых веера с японским ландшафтом; небольшой фарфоровый дирижабль с надписью «Берлин – Штаакен» вдоль борта; театральный бинокль, отделанный перламутром; неисправный серебряный дорожный будильник… Но маленького мальчика больше всего, конечно, восхищала прусская медаль, награда дедушки Лизл. Сделанная ювелиром с большим искусством, она лежала на выцветшем красном вельвете в серебряной рамке. Горничная Лизл начищала эту оправу еженедельно.

Завтрак был накрыт на небольшом столе вплотную к окну, приоткрытому ровно настолько, чтобы ветер играл кружевными шторами, но при этом не мог хоть чуточку пошевелить накрахмаленную скатерть. Лизл восседала в высоком обеденном кресле, откуда могла встать без посторонней помощи. Я пришел точно в назначенное время. Ничто так не осложняет жизнь, как опоздание на встречу с представителем немецкой национальности.