Книга Одержимость Тиграна. Невеста брата, страница 37 – Ася Любич

Она держится за щеку, пятна румянца расплываются на коже, как ожог. Смотрит на меня волком — тихо, не рыча, но с ясной угрозой в глазах. Потом уходит — спина прямая, шаг резкий, как оттолкнуться от обрыва. На пороге кабинета — Наира. Удивлённо смотрит Ане вслед, её лицо — будто пластмассовая кукла, в которую вставили вопрос.

— Она же помогала… — голос робкий, как у школьницы.

— Ещё раз увижу, что ты чужих к бухгалтерии подпускаешь — будешь дома сидеть. Поняла?

— Поняла, Тигран. Прости. — Она говорит это, будто молитву, не поднимая глаз.

Он ударил.

Снова.

Не так, чтобы прямо до крови. Просто резко. Ладонью. По щеке, по коже, по воздуху между нами.

Но не в этом была боль.

Не в звуке удара, не в том, как защипало глаз, не в том, как скользнула по зубам острая тишина.

Боль была в голосе.

В интонации. В обыденности, с которой он это сказал.

— Пошла. Села в машину.

Как будто я — не человек. Не женщина. Даже не существо. Просто команда, как собаке. И всё.

А я почти пошла.

Рефлекторно. Без мысли. Как по команде. Руки сжались, ноги сделали шаг. Почти. Но я остановилась. Чуть-чуть. Почти невидимо. Вышла из кабинета. Закрыла за собой дверь. Не хлопнула — захлопнула. Осталась стоять.

Передо мной — его машина. Чёрная, глянцевая, чужая до отвращения. Она как он. Безошибочная. Холодная. Сильная. Возле неё охрана. Без лиц, без слов. Смотрят мимо. Как будто меня тут нет. Как будто я — не «она». Не Аня. А просто — ничто. Вещь, товар, доставленный по заказу.

Я стою.

Стою долго. Молча. Во рту — вкус металла. В груди — пустота. В голове — белый шум. Знаешь, как в телевизоре, когда нет сигнала? Вот так. Писк. И тишина.

На плече — рюкзак. Тяжёлый. Будто в нём не вещи, а всё, что между нами было. Вся боль. Вся глупость. Вся зависимость.

Он женат.

Он всегда был женат.

А я?

А я, дура, думала — он просто не встречал ту самую. Думала, что мы — не по сценарию. Не по правилам. Думала, он будет один из немногих, кто скажет: «Останься».

А он сказал — «Пошла».

Сказал это тоном, от которого хочется подохнуть.

Я ведь правда верила. Что для него я не просто тело, в которое можно входить, когда хочется. Не просто рот, который можно заткнуть словом. Я думала — я первая. Я думала — я важная. Думала, он не носит кольца потому, что не хочет вспоминать.

А он — просто привык врать.

И гладил мои волосы ночью, и целовал пальцы, будто правда любил. А я... я позволила. Я верила. Я жила в этом — дни, недели...

Глубокий вдох рвёт грудь изнутри. Как лезвие. Как будто воздух больше не хочет ко мне. Как будто даже он — его.

Я делаю шаг.

Почти к машине.

Почти к нему.

И останавливаюсь.

Тишина вокруг — звенящая. Как на сцене, перед финальным занавесом.

Я подтягиваю рюкзак. Спина прямая. Руки дрожат. Вдох — первый настоящий. Не из его воли. Не по его приказу. Мой.

И я бегу.

Не красиво. Не по фильму. Просто бегу. Как животное, как человек, как кто-то, кто понял — если не убежать сейчас, сдохнешь.

Дождь мелкий. Скользкий. Мокрые капли бьют по лицу, как плевки. Асфальт плывёт под ногами. Люди — размытые, ненастоящие.

Плечо ноет — рюкзак тянет вниз. Щека горит, но мне плевать. Это кожа. Заживёт.

А вот то, что внутри…

Нет.

Это не заживёт.

Это останется. Как клеймо. Как пятно, которое ничем не отмыть.