Книга Приручить коллектора, страница 45 – Ася Любич

И вдруг мысли возвращают меня в прошлое. Я удивляюсь — ведь детство у меня, оказывается, было вполне счастливым. Вспоминаю, как мы с сестрой строили «домики» из подушек, как дрались из-за игрушек, а потом смеялись, обнявшись. Как мама заплетала косы и ругала за то, что я лезла на деревья. Эти воспоминания держат меня сейчас сильнее, чем наручники. Если бы их не было, если бы я не знала тепла, наверное, я бы уже давно сдалась.

Я чувствую, как унижение, страх, кровь на запястьях — всё это будто имеет цену только потому, что там, в прошлом, было настоящее. Была жизнь.

И в этой тьме я наконец признаюсь себе в том, чего боялась вслух. Не про то, что я его ненавижу. Не про то, что он — враг. А про другое, банальное, простое.

Я отдалась Давыдову тогда, потому что… он мне понравился. Всё. Без трагедий и без оправданий. Он вошёл — и я хотела, чтобы это был именно он. Не потому что заставил, не потому что игра. Потому что хотелось его.

Эта мысль обжигает, но вместе с тем приносит странное облегчение. Я шепчу в темноте, сама себе:

— Просто понравился.

И от этого признания становится страшнее, чем от любого шороха за дверью.

Я сижу, прислонившись к холодной батарее, и понимаю: лгу не только другим, но и себе. Полгода я притворялась, что ненавижу его. Что мечтаю избавиться, что думаю о побеге, о свободе. Но если честно…

Я ждала. Всё это время ждала.

Ждала, что однажды он перестанет таскать в дом длинноногих, чужих, пахнущих дорогими духами женщин. Что оставит своих шлюх за дверью. Что захлопнет её — и войдёт в мою спальню.

Я ждала, что он снова сделает меня своей. Жестоко, властно, так, как умеет только он. Чтоб я снова задыхалась, плакала от боли и стыда, но чувствовала себя живой. Его.

Стыдно признаться даже себе, но я шепчу в темноту, глядя в пол:

— Хотела, чтобы он пришёл. Хотела снова.

И от этих слов комната будто становится теснее. Запах пыли и сырости давит на лёгкие, а внутри всё горит.

Я сжимаю пальцы, врезаю ногти в ладони, будто наказание. Но желание не уходит. Оно только крепче приковывает меня к нему, чем любые наручники к этой батарее.

И если бы не этот страх — застыть здесь навечно, сгнить между бетонными стенами, раствориться в пыли, стать тенью без имени, — я бы никогда себе не призналась. Никогда.

Я молчала бы до конца, упрямо, как всегда. Делала бы вид, что ненавижу, что его близость — пытка, что каждый поцелуй был насилием. Я бы продолжала играть роль пленницы, которая мечтает только о побеге.

Но темнота выжимает правду. Здесь невозможно врать себе. И я шепчу то, чего никогда бы не сказала вслух, ни ему, ни кому-то ещё:

— Я просто его люблю.

Эти слова тонут в гулкой тишине, словно камни в воде. Никто не услышал. Никто не узнает. Только я и бетонные стены.

И от этого признания становится страшнее, чем от мыслей о смерти.

Я засыпаю, голова клонится сама, веки тяжелеют. Темнота сгущается и вдруг превращается во что-то иное. Я иду по длинному коридору. Стены тянутся бесконечно, лампы мигают. В конце стоит он — Борис.

Я бегу. Босиком, ноги в грязи, одежда порвана, тело в синяках. Бегу всё быстрее, не чувствуя боли. Он ближе, ближе. Вдруг его руки ловят меня, сильные, привычные.

— Я такая грязная… — выдыхаю, опуская глаза.

— Надо просто принять вместе душ, — отвечает он спокойно, как будто это и правда так просто.