Книга Приручить коллектора, страница 10 – Ася Любич

— А как же чаевые? — хмыкаю, лениво, почти не глядя на неё, играю уголком рта.

Её лицо остаётся серьёзным. Как каменная маска. Ни слёз, ни упрёка — только усталость.

Интересно. Обычно женщины либо плачут, либо злятся, либо стараются понравиться. А эта — просто молчит.

— Хотите оставить на чай, — тихо говорит, — спишите часть долга.

Я пожимаю плечами, не утруждаю себя ни взглядом, ни жестом. Смотрю куда-то сквозь неё.

— С чего бы? Ты не особенно старалась. Я всё сделал сам.

Она не отвечает. Не оправдывается.

Во дворе пахнет холодной росой, дорогим парфюмом и ещё чем-то женским, терпким, что задержалось в воздухе — её смущение, обида, остатки мечты.

Не люблю девственниц. Обычно избегал их, не хотел брать на себя лишней мороки — кровь, страх, нытье после. А тут вышло случайно. Она выдержала боль безмолвно, как на казни. Словно не было в этом ни страсти, ни игры, только её решимость не издать ни звука.

Смотрю, как она проходит мимо — сутулая, но упрямая, всё ещё цепляясь за какие-то остатки гордости. Не смотрит в глаза. Просто идёт. Мимо меня — сохраняющего спокойствие, будто десять минут назад хладнокровно не разорвал её девичью оболочку на утренней росе.

Мимо Цезаря, который больше не боится, даже когда он тихо рычит ей вслед.

Она идёт к воротам. Тем самым, через которые её утром не пустили. И больше ни разу не оборачивается.

Я задерживаю дыхание.

Вкуса победы нет, только усталость, немного равнодушной скуки. Надо бы душ принять, сменить пиджак — запах её кожи почему-то прилип к рукам, как липкая карамель. Не люблю, когда следы женщин задерживаются дольше, чем надо. Но запах крови, её невинности — он другой. В нём есть что-то от полевых цветов, от озёрной воды, что-то первозданное, забытое. Почти жалко. Но, если честно, наплевать.

Завтра я буду наслаждаться телом Миланы, которая умеет играть языком и не задаёт глупых вопросов. У неё всегда под рукой шампанское, шелковые чулки, готовность быть удобной. Вот там удовольствие — по расписанию, с огоньком. Сегодняшний эпизод — просто странная, мутная история с бедной девственницей, случайно попавшей не туда.

Меня ждёт Овчинников, старый борова, который грезит о повышении процентов. Когда он вкладывал свои бандитские грязные деньги, еще не подозревал, что перекупать долги — очень и очень прибыльное дело. Теперь хочет больше, но никогда и никому из инвесторов не даю больше пяти процентов.

Я выхожу на веранду, затягиваюсь сигаретой. Утро становится жарким, солнце поднимается выше, режет глаза, заставляет жмуриться. Где-то вдалеке слышен лай собак, на который Цезарь тихонько порыкивает, приступая к своему завтраку.

А её силуэт растворяется за калиткой — маленький призрак чьей-то потерянной чести.

Жалко? Нет.

Любопытно? Может быть.

Но завтра я точно не вспомню её имя.

Завтрак для Овчинникова я заказываю на веранду: свежий хлеб, сочная яичница, пару ломтей лосося, кофе в толстых фарфоровых чашках.

Солнце лезет в окна, наполняет комнату утренним блеском, скользит по стеклу стола, по белоснежной скатерти, по серебряным приборам.

Овчинников появляется чуть запыхавшийся — пузатый, с налитыми щеками, в костюме, который держится на честном слове и паре дорогих запонок.

— Борис, дорогой! — хлопает меня по плечу, как старого товарища, но я вижу, как блестят у него в глазах лихорадочные искры. Он садится, сразу приступает к завтраку. Если бы я мог, я бы отказался от сотрудничества с таким, потому что мне просто противно.