Книга Ловелас, страница 73 – Илья Взоров

— Это не порнуха, Берни, — мягко перебил я его. — Это мягкая эротика. И за ней будущее! А лаба и студия… Конечно, снимем под фотосессию где-нибудь отдельное помещение. Не парься.

Я видел, как в его глазах загорелся огонек азарта. Берни был циником, но он был художником, которому надоело снимать разбитые тачки на авариях и рожи политиков. Ему хотелось красоты. И денег. А я готов был дать ему и то, и другое.

* * *

Оставив Берни в его химическом царстве грез о голых стюардессах, я поднялся на этаж выше. Здесь атмосфера была иной — треск пишущих машинок сливался в сплошной пулеметный гул, а воздух был пропитан не реактивами, а дешевым кофе и амбициями. Редакция работала в режиме аврала.

Синклер обнаружился в самом дальнем углу. Он ожесточенно, едва не пробивая бумагу, долбил по клавишам своего «Ундервуда». Галстук сбит набок, а на лбу блестели капли пота.

— Эй, Фрэнк, ты так его разнесешь, — я подошел и положил руку ему на плечо.

Он вздрогнул, мазнул по мне безумным взглядом и выдохнул облако табачного дыма.

— Кит! Черт, не до шуток. Коллинс рвет и мечет. Срочное задание в номер по вчерашним погромам. Мэр требует крови, полиция, что ее будут отмазывать, а читатель — жареных фактов. Я пишу передовицу «Ярость в Уоттс: Кто поджег фитиль?».

Я чуть опять не заржал. Фитиль то зажгли мы с Фрэнком, а Берни метался вокруг, как курица с отрубленной головой.

— Познакомься, кстати, — Синклер кивнул в сторону соседнего стола, заваленного огрызками карандашей и испачканными тушью листами. — Это Дадли. Наша совесть и наша желчь. Причем одновременно.

Я перевел взгляд на соседа Фрэнка. За такой же пишущей машинкой сидел чернявый и плешивый мужичок семитской внешности. Нос крючком, темные глаза, щеки как у хомяка. Но не толстый. Даже можно сказать субтильный.

— Привет, я Кит

— Слышал про тебя — покивал мне носатый — Тебя уже вся редакция знает.

— Кроме вас

— Я в отпуске был

Дадли был известным колумнистом и, что важнее, автором тех самых едких политических карикатур, над которыми смеялся весь город и штат. Собственно, они и были кучей свалены у него на столе. В издательстве шептались, что карикатуры приносили ему чеки с двумя нулями и славу главного пересмешника Калифорнии. А колонки он вел для удовольствия, набивая свой медийный вес.

На меня он скорее произвел тягостное впечатление. Глубокие мешки под глазами, почти синяки, скорбные складки у рта и взгляд человека, который только что вернулся с собственных похорон и остался крайне недоволен качеством гроба.

— Я думал, карикатуристы — веселые люди, — честно признался я, обращаясь скорее к Синклеру.

— Веселье — это анестезия для идиотов — тут же отбрил меня Дадли — Мир катится в ад, молодой человек. Посмотрите на эти новости. Власти — продажные импотенты, которые не могут навести порядок в собственном сортире. Черные — стадо животных, которое сжигает собственные дома, думая, что это греет их души. А мы? Мы — стервятники, описывающие процесс гниения, накручивая круги над курганами.

Он с остервенением провел каретку пишущей машинки, вставил новый лист. После чего продолжил всех ругать, методично и с каким-то мазохистским наслаждением. Себя в том числе. Мизантропия этого человека была почти физически ощутимой.

Я осторожно тронул Синклера за локоть. — Фрэнк, на пару слов в коридор.