Книга Большой игрок 1, страница 40 – Эрли Моури

— Чего задумался, Александр Васильевич? Понимаешь теперь какая это беда? — подал голос Сбруев.

— Понимаю. Но иначе с ним как бы нельзя было. Он меня очень сильно оскорбил. Терпеть такое нельзя, Тимофей Игнатьевич. Если не ответить, то значит быть униженным в чужих глазах и своих собственных, стать тряпкой. Раз позволишь вытереть о себя ноги, так потом всю жизнь будут вытирать. Единственное, о чем жалею, что сейчас слишком погорячился. Нужно было без криков и оскорблений. Просто передать ответное письмо и тихо договориться о дуэли, — сказал я, замечая, что извозчик забирает вправо, и повозка сбавляет ход.

— Жду здесь. Долго там будете, барин? — осведомился Сбруев.

Я глянул на косоватую вывеску «Богатей». Она висела над входом в длинное двухэтажное здание с обшарпанным фасадом и тусклыми окнами.

— Не могу сказать точно, — сказал я. — Ты жди. Хочешь, сходи пока в трактир, — я махнул рукой в сторону деревянного здания по другую сторону дороги — там красовалась вывеска «Ешь да пей!» — Полтора рубля хватит чтобы твое пересохшее горло промочить? Мелочи у меня мало — остальные по сотке.

— По сотке? Ого-го! — извозчик сверкнул глазами. — А знаете, господин Рублев, я вас после сегодняшнего прямо сильно зауважал! Так сильно, прям как от души! Позвольте об этом Марфуше рассказать? — он как бы без особого желания принял монеты.

— За полтора рубля что ли зауважал? — усмехнулся я.

— Что вы! За «в морду» барону! Вернее, барану! Надо же так сказать: «барану»! — расхохотался Сбруев, шлепнул ладонью по подлокотнику. — Он же стоял за Настеной и что-то там трусливо блеял! Правда, что баран! А вы, Александр Васильевич, орел! Точно заклевать его хотели. Мне даже показалось, Настена душой была на вашей стороне.

— Марфуше расскажи, если сильно хочется. Все равно узнает, — рассудил я и направился к двери торгового дома, владельцем которого являлся господин Рублев — то бишь я сам.

Взбежал по ступеням, вошел. С порога заведение это представляло зрелище мрачное: через немытые окна довольно просторный вестибюль струился слабый свет. В дальнем углу валялось перевернутое ведро и какой-то мусор. Дверь слева была заключена досками крест-накрест, и стало ясно, что это крыло здания не работает. Пока бесхозным был и второй этаж — вход на него преграждал стол и два табурета. А вот за дверью справа была какая-то жизнь. Я услышал голоса из-за приоткрытой створки.

— … по тридцать копеек. Если возьмете весь остаток, мы отдадим по двадцать восемь, — увещал кого-то знакомый мне голос.

Я напряг память, подбодрил себя: «Ну, давай, Рублев! Кто это там торгуется! Имена, фамилии, явки!..». И, как ни странно, кое-что в памяти шевельнулось, прояснилось. Я понял, что знакомый голос принадлежит Вениамину Семеновичу Картузову. Даже вспомнил его самого: мужчину лет сорока с вечно всклокоченными волосами, проседью и выпученными, как у вареного рака, глазами. Он был управляющим еще при отце и до сих пор держался за «Богатей» не совсем понятно по каким причинам. Да, он, кажется, вложил в наш торговый дом свои средства и имел здесь долю, но она была невелика.

Стоя посреди мрачного вестибюля, я попытался поковыряться в памяти еще. Вспомнил: Картузов вложил в «Богатей» что-то около трех тысяч рублей и с самого начала занимал пост управляющего. Первые годы при отце дела шли неплохо, но потом нашу конторку стали поджимать конкуренты: купцы Собачеевы — два бешеных брата, Хомяков и еще кто-то. Вытеснили дело отца из ниши модной одежды — ведь с нее все начиналось. Картузов настоял перейти на галантерею и одежду для небогатых сословий, потом и вовсе начали приторговывать всякой всячиной, даже продуктами.