Книга Дом трех сердец, страница 89 – Ольга ХЕ

* * *

Первые дни слились в один длинный, тягучий сон, прерываемый лишь тихими потребностями Амины. Мой мир состоял из трёх простых ритуалов: тепло, еда, сон. Система, которую мы построили, работала на меня.

Тепло. Я просыпалась не от будильника, а от того, что Каэль бесшумно менял охлаждающие пакеты на моей пояснице на тёплые, или от того, как Рауф дистанционно поднимал температуру в комнате на полградуса, потому что датчики уловили, что я начинаю просыпаться.

Еда. Она появлялась сама собой. Сайяр приносил мне крепкий, восстанавливающий бульон в чашке, из которой было удобно пить лёжа. Рауф нарезал фрукты на тончайшие ломтики, которые таяли во рту. Каэль, как ни странно, оказался мастером молочных каш на раианский манер, густых и сытных. Они кормили меня, как кормят ценного, уставшего бойца после долгого похода.

Сон. Мне не нужно было просить о тишине. Дом слушал дыхание Амины, и когда она засыпала, он засыпал вместе с ней. Все оповещения отключались, свет гас, а звукоизоляция усиливалась. Мне давали спать. Час, два, иногда даже три подряд. И это было величайшей роскошью.

В этой колыбели из заботы я позволила себе то, чего не позволяла никогда в жизни. Я позволила себе быть слабой.

Когда я не могла сама сесть в кровати, я не стискивала зубы, пытаясь преодолеть боль. Я просто говорила: «Каэль». И его рука тут же оказывалась под моей спиной, помогая мне. Когда у меня от усталости и гормонов начинали течь слёзы, я не прятала лицо. Я плакала, а Сайяр молча сидел рядом и гладил мою руку, пока буря не утихала. Когда я не могла вспомнить, какой сейчас день, я спрашивала у Рауфа, и он отвечал без тени удивления или осуждения.

Я, Алина Воронова, которая всегда была скалой, стала водой. Мягкой, податливой, принимающей. Я позволила им заботиться о себе. И в этом унизительном, на первый взгляд, состоянии я обрела новую, неведомую мне силу. Силу доверия. Силу принимать помощь. Силу быть частью чего-то большего, чем я сама. Моя слабость стала клеем, который скреплял нас ещё прочнее.

И они росли. Каждый день, каждый час я наблюдала, как мои мужчины растут в своей новой, самой важной роли.

Каэль, мой яростный воин, был самым неуклюжим и самым трогательным отцом. Его огромные, покрытые шрамами руки, привыкшие к рукояти меча и затвору бластера, выглядели комично рядом с крошечным тельцем Амины. Когда наступала его смена, он брал её с такой осторожностью, будто держал в руках неразорвавшийся снаряд. Он не умел её баюкать. Он просто сажал её себе на широченную грудь, и она засыпала под ровный, сильный стук его сердца. Он защищал её своим теплом и своей массой. Он был её живой, дышащей крепостью.

Рауф, мой гениальный архитектор, подошёл к отцовству как к сложному проекту. Я видела, как он часами изучал голограммы по пеленанию, добиваясь идеальной, «архитектурно выверенной» конструкции. Он создал для Амины десятки звуковых сценариев — шум дождя, мурлыканье кошки, звук сердцебиения — и с научной точностью подбирал тот, который успокаивал её лучше всего. Он был инженером её комфорта.

Сайяр, врач, столкнулся с самым сложным испытанием. Ему пришлось учиться быть не врачом, а отцом. Первые дни он постоянно проверял её показатели, слушал дыхание, замерял температуру. Но потом я увидела, как он, взяв её на руки, просто сидел и смотрел на её лицо, забыв про датчики. В его взгляде пропадала клиническая отстранённость, и появлялась чистая, иррациональная нежность. Он перестал лечить и начал любить.