Книга Дом трех сердец, страница 27 – Ольга ХЕ

Протоколы приветствия ложатся на кожу, как давно знакомые жесты, только с другим смыслом. Открытая ладонь к груди — это не «я ваш», это «я с вами». Кивок — не низкий, а ровный. Я отвечаю зеркально, и люди улыбаются глазами. Ко мне обращаются: «дом Алина», и в этом не «чужая», а «мы признали твоё пространство».

Тренировки — короткие, но каждое движение — к делу. В зале для реабилитации стены тёмные, пол податливый, чтобы колени не ругались. Инструктор молчит больше, чем говорит. Его ладонь — на ладонь, не чтобы удержать, а чтобы дать направление. Пятьминутка на растяжку, пять — на стабилизацию корпуса, резинка, дыхание. В конце он просто кладёт передо мной бутылку воды и исчезает, как тень.

Питание — без фанатизма и без «побаловать». Утром — бульон, днём — рыба и рис, вечером — тушёные овощи с тонкими полосками мяса и чашка ароматного отвара. Один раз Амин, выдержав, как ему казалось, равнодушный тон, спросил: «Десерт?» Я ответила: «Я — не тот человек, который ест сладкое, когда болит». На следующий день вместо десерта на подносе появилась миска с тонкими ломтиками зелёного яблока и орешки. «Сладкое» — решено.

Книги. Я нашла у себя на столе не только «Кольца и орбиты». Через день — тонкую книжку эссе, которую читала в академии и которой не находила потом нигде — «Невидимые маршруты» Каро. Бумажную. С мягкой обложкой и едва заметным запахом типографии. И ещё — тетрадь с пустыми страницами и карандаш с мягким грифелем. Я пишу рукой редко, но иногда нужно. В тетради я делаю пометки: охранные маршруты, точки, где можно спрятаться, если что-то пойдёт не так, запахи, звуки. И отдельной колонкой — то, что меня успокаивает: звук воды в санблоке, шероховатость деревянной панели у кровати, низкий гул корабля в три часа ночи.

Он — здесь. Его «поле» чувствуется, хоть мы почти не говорим. Дважды мы пересеклись в коридоре — на расстоянии. Он шёл с офицерами, я — с Амином. Он приложил ладонь к груди, я ответила. Никаких улыбок. Никаких «как вы». И при этом воздух дрогнул, как перед грозой, от статики. В другой раз — он стоял у прозрачной стены на обзорной, спиной. Я вошла, и внутри меня что-то тихо щёлкнуло, как тумблер. Я осталась на краю, смотреть на туманность, на мягкие, как выдох, облака газа. Его голова чуть повернулась, едва заметно. Мы так и простояли: два силуэта в тишине, разделённые пятью метрами и тем, что тоньше десяти сантиметров стекла.

Помощь — «не навязчиво». В тренажёрке кто-то уже повесил резинку на нужной высоте — моей; в санблоке к вечернему душу подогретый камень лежал на краю скамьи — чтобы положить на плечо на пять минут; на столе рядом с книгой — секундомер (не электронный, обычный, механический), потому что я считаю лучше «под пальцы». Это не магия. Это внимание. И я ловлю себя на том, что мне не хочется спорить с этим вниманием. Оно не стискивает, оно создаёт коридор, в котором я могу двигаться быстрее.

Вечером я иду по одному и тому же маршруту: коридор с бронзовой пластиной, вниз на одну палубу, через короткий переход к технической галерее, где пахнет сухим металлом, и обратно. Я делаю это не для «шпионства», а чтобы тело запомнило: здесь безопасно. Раз в два дня я заглядываю в небольшой «домовик» — комнату, где женщины-дома общаются: там всегда чай, мягкий свет и чьё-то шитьё. Они приветствуют меня без расспросов. Я оставляю им яблоки из своей корзины. Это — язык «мы рядом».