Книга Зов Водяного, страница 72 – Ольга ХЕ

— Скажи, если «стоп», — напомнила она. — Это всё ещё правило.

— «Стоп» — скажу, — хрипло подтвердил он. — Пока — нет.

Она пошла дальше. Плечо, ключицы, грудь — на каждом участке она делала одно и то же: пальцы — чтобы позвать воду к коже, губы — чтобы закрыть то, что открыто. Между делом слушала его тело: как меняется дыхание, где поднимается, где замирает; где стон рвётся сам, а где он сдерживает. И удивлялась, как просто это оказывается — слышать другого без слов.

Под её пальцами и губами исчезали мелкие порезы. Старые шрамы — грубые, белёсые — не уходили, но и они как будто делались мягче, теряли жёсткую грань. На боковой ране кожа стягивалась, будто кто-то шёл невидимой иглой, сшивая её изнутри. Его ладони нашлись у неё на плечах — осторожно, без давления. Он не руководил, он просил остаться и вести дальше.

Она переставила колено, подалась ближе, устроилась удобнее — почти поверх него, так, чтобы её вес не давил, а грел. Сверху слышалось его сердце — ровное, тяжёлое, и своя кровь отзывалась в такт. Серебряная нить на запястье нагрелась ещё сильнее, даже покалывала. Там, где она касалась его, возникала цепочка: ладонь — кожа — вода под кожей — Камень. Это было похоже на хорошо налаженную работу: она касалась, он отвечал, вода делала остальное.

— Это… — он не нашёл слова, коснулся пальцами её щеки. — Не знаю, как сказать.

— Не надо, — улыбнулась она. — Просто дыши.

Она поцеловала линию ребер — по одной, неторопливо; остановилась в ямке на груди — задержалась дольше. Подняла взгляд — встретилась с ним глазами. Там не было ни власти, ни ревности. Там было чистое «здесь», и от этого у неё внутри стало так тихо, как не было никогда.

— Я люблю жить, — вырвалось у неё внезапно. — И хочу, чтобы ты тоже жил.

— Буду, — ответил он. — Пока ты так говоришь.

Она засмеялась — тихо, хрипло, как после слёз. Его ладони легли ей на затылок, но не сжали. Она сама выбрала, куда дальше: плечо — шея — уголок губ — он отозвался, но не потянул к себе. Она задавала темп. Где-то между поцелуями и шёпотом «ещё здесь» исчезли последние плотные узлы боли. В их движениях не было спешки и не было борьбы. Было ровное, уверенное «да» — и ему, и себе.

Когда всё утихло, они лежали близко, но не в изнеможении, как после тяжёлой работы, а в тихом, правильном отдыхе. Он дышал свободнее. На плече оставалась только розовая полоска, на боку — чистый, ровный след без серого налёта. У неё пальцы слегка дрожали — не от слабости, от того, что они сделали.

— Никто никогда так меня не лечил, — сказал он через время. — Я лечил — да. Я затыкал бреши, выравнивал течения. А меня — никто. Ты первая.

— Мне тоже впервые, — призналась она. — И страшно было. Вдруг наврежу. А потом… стало понятно, что это правильно.

— Это твоя сила, — подытожил он спокойно. — Ты — вода, когда хочешь. И человек, когда надо. Это редкость.

— Я — я, — возразила она, но без упрямства. — С тобой — так получается.

Он кивнул, принимая.

— Про долгую тишину, — напомнила она, укрывая его плечо полосой ткани. — Ты говорил. Это правда самое тяжёлое?

Он задумался.

— Самое тяжёлое — видеть, как уходит всё, к чему успел притянуться. Дома. Лица. Слова. Ты стараешься не держать. Но иногда не выходит. А ещё — когда в тебе становится слишком много воды. Тогда люди становятся как шум. Устаёшь от шума. Хочется одного голоса. Понятного. Ты сейчас — такой голос.