Книга Зов Водяного, страница 52 – Ольга ХЕ

После той песни вода в чертогах ходила мягче, как по тёплому дну. Он держал слово, а она — своё. Меж ними стояла тишина, но не пустая — как скатерть на празднике, ждала, чем её застелят. И в один из кругов лунного света он явился — не грозой и не туманом, а просто: как человек входит в сени.

— Пойдём, — сказал, не властно, но так, что отказать значило бежать от собственной тени.

— Куда? — спросила Арина, хотя уже понимала.

— На верх. Небо — нынче ясное, луна жидкая, как молоко. Хочу показать тебе, чем держится мой мир. И чем держусь я.

Она кивнула. Он коснулся её ключицы — только там, где когда-то положил ей дыхание воды, — и в груди сладко щёлкнуло: как дверца в печи. Дышать стало легко и глубоко. Вода раздвинулась, как занавес, и они пошли вверх, сквозь темнеющую толщу. Медузы-фонари остались внизу, как огни в далёком городке; рыбы шли ниже, крупные тени — сторожа их пути. Верх становился светлее, холоднее, и Арина впервые за многие круги ощутила — луна не во воде, а на небе.

Они вышли в тихую, лунную гладь. Болото лежало вокруг, как чёрная скатерть, расшитая бледным серебром ряби. Ивы стояли, словно старые бабы, укрытые платами, и бросали длинные узоры теней. Комариная пыль висела над кочками, но не садилась — вода не велела. Вдалеке, на сухом месте, где кочка высокая и корень вытоптан, горел огонь. Это были они — «поисковики». У костра бочком сидел ведун с бубенчиком, ругал тихо богомерзкие воды; рядом — двое городских сушили порох, ругаясь в полголоса; Аверьян Карпович стоял, как кол, на ветру — лицо скошено тенью, глаз — холоден.

Водяной, поднявшись рядом с Ариной — голова из воды, плечи — без брызг, — посмотрел на людей не как на добычу и не как на врагов. Как на чужих, пришедших на его гумно.

— Позови, — сказал он негромко. — Если хочешь. Я не держу тебя за волосы. Скажи «иду» — выведу тебя к ним, как провёл сюда. Ни один не увидит меня, если не ослепнет от собственной злобы.

«Позови, если хочешь». Слова упали на сердце вытянутыми гвоздями. Она видела огонь, слышала нехитрую брань, угловатые голоса, видела стылую решимость на лице жениха — не любовь, а «моё». И вдруг поняла — горячо и холодно сразу: не хочет. Ни звать, ни идти, ни «спасаться». Не хочет возвращаться туда, где для неё всё посчитано заранее и упаковано в мешки «надо». Не хочет, чтобы её снова мерили серебром, как бочку с мёдом.

— Не позову, — сказала она тихо — самой себе страшнее, чем ему. — Не хочу.

Голос её не дрогнул. Слова ушли в лунную воду — как камешек — и круги пошли — долгие, ровные.

Она и сама испугалась этой ясности. «Куда ж ты? — шепнула в ней старая Дуня. — А назад-то? А батюшка?» Но ясность стояла на своём. «Назад — в сеть. Здесь — вольный страх. Там — чужая забота. Я выбрала».

Он не усмехнулся, не вздохнул; только глаза его стали мягче — как омут в оттепель.

— Слышал, — сказал он. — И так и будет. Пошли домой.

Они нырнули. Луна осталась наверху — ломоть, забытый на столе, — и вода закрылась над головой матерчатым теплом. Снизу поднималась мягкая темнота омута, негромкая, как ночная молитва. И в этой темноте он вдруг притянул её к себе — не рывком — решительно. Прижал спиной к своей груди, обнял, как обнимают холодного путника, — чтобы согреть и сказать: «я рядом». Его руки легли на её талию, скользнули — медленно, на ширину ладони — ниже, к изгибам бёдер. Холод его кожи прошёл по ней, как первый иней по огородной траве, и тут же в ответ, изнутри, поднялось тепло — ровное, упругое. Она выдохнула — долго, с тихим, удивлённым «ах»; вода услышала, дрогнула — и стала мягче.