Книга Зов Водяного, страница 50 – Ольга ХЕ

Одна лодья, ту, на которой не было Аверьяна, но был тот, кто смеялась громче всех, когда сеть бросали, — поехала носом вниз. Не резко: будто кто из-под неё вынул доски и заменил на траву. Вода, которая всегда берёт ласково, на сей раз взяла туго, коротко — и закрылась, как дверь.

Крики — не долгие, разбитые ветром. Колокол завяз в полыни, звякнул последний раз — и замолчал. Факелы погасли один за другим, чёрные хвосты дыма легли на воду, а потом исчезли. Остаток ватаги, кто не потерял голову, ухватился за полузатонувшие кочки, за вывороченные корни и тянул, сопя, хрипя, проклиная.

Аверьян стоял на носу своего челна и не дрогнул. Он был выучен стоять на торгах, где тебя обводят вокруг пальца, и на переправах, где течением лодью разворачивает поперёк. Он поднял пику и ткнул ею куда-то в темень, не глядя.

— Не уйду! — сказал он, и голос его был хриплым, с солью. — Пока не заберу своё!

— Возьми — то, что твоё, — прозвучало снизу, и из петли вокруг его шеи, где висел кожаный мешочек, что он спрятал под шубой, выскользнула тонкая цепочка. Серебряное кольцо с чёрной полосой — не простая побрякушка, а оберег, сделанный городским мастером — соскочило и ушло в воду. Он хотел ухватить — пальцы встретили пустоту. Ледяной ветер ударил ему в лицо тогда, когда ветра не было. Глаза его на миг сузились — не страх, злость.

— Не тронь его! — крикнула Арина, не удержавшись. — Он должен жить. И уйти.

Он повернул к ней — в глазах мгла. Но узел на красной нитке в её пальцах был крепок. Он сжал воду вокруг, как кулак — не над ней — вокруг лодий. Вал белой воды качнул челн Аверьяна — крепко, но не опрокинул. Другой — перевалил через борт и выбил из рук охотника факел, обжигая смолой пальцы. Ещё волна — потянула лодью поперёк протоки — и всем стало ясно: сейчас её снесёт на палый корень и загнет борт, а там — и дыра… Но волна вдруг повернула — сунулась не туда — в камыш, и канал остался цел. Это был не случай. Это был взгляд, который слышит узел.

— Уходите, — сказал он просто. — Пока я держу с себя руку.

— Я вернусь, — сквозь зубы выплюнул Аверьян, вытирая воду с лица рукавом грязным. — С железом, с огнём и с молитвой. И возьму своё. Хоть землю переверну, но возьму.

— Возвращайся хоть с небом, — отозвался он тихо. — Вода — не твоя.

Лодьи, переведя дух, на полусогнутых, встали к течению — его же, но теперь — исходному. Кто мог — грёб; кто не мог — молился; кто не умел — молчал. Буря не стихала, но перестала быть смертной: стала в спину, в бок — гнала прочь. По кромкам протоков сидели кикиморы, шуршали сухими пальцами — «шли бы вы… шли…». Русалки смеялись беззвучно, но косы вниз не опускали — приказ был «не тронь». Щучья стража держалась тенью, не показывая зубов. Сом-камергер проводил взглядом — «видено».

Когда огни ушли, и только длинные, тёмные, человеческие тени ещё держались за мокрые корни, вода опустилась. Туман лёг, как одеяло после драки. Медузы расправились, дали свет мягкий. По залам прошёл слабый шорох облегчения — не радости — мной.

Арина стояла молча, не отводя глаз от той кромки, где исчезала человеческая суета. Она понимала: они не унялись. Они придут ещё. Они уже знают — вода отвечает. И будет — кровь — если не умом идти.

— Игры кончились, — сказал он рядом, не прикасаясь. — Ты хотела — песни. Они принесли — железо. И я ответил — не хуже их.