Книга Кровь и Белые хризантемы, страница 73 – Ольга ХЕ

Вайолет смотрела на него, и её страх окончательно сменился чем-то иным. Горечью. Пониманием. И странной, щемящей болью за него.

— Он ничего не понимает, — тихо сказала она.

— Никто не понимает! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала та самая одинокая боль, что она чувствовала в нём с самого начала. — Никто не понимает, что это такое! Они видят только слабость! Они не видят... — он снова запнулся, сжимая и разжимая кулаки.

— Они не видят силы, — закончила за него Вайолет. — Ни твоей, чтобы сдерживаться ради кого-то. Ни моей, чтобы выдерживать это.

Он замер, уставившись на неё. Гнев в его глазах пошёл на убыль, сменившись глубочайшим, изможденным изумлением. Впервые кто-то сказал это вслух. Впервые кто-то увидел в этом не его уязвимость, а проявление силы.

Он не сказал больше ни слова. Он просто стоял, глядя на неё, и в тишине комнаты, нарушаемой лишь треском поленьев в камине, между ними повисло новое, безмолвное соглашение. Они были против всех. И в этом осознании была горькая, но безусловная правда.

Он стоял, упершись в камин, его спина была напряжённым луком, а дыхание всё ещё срывалось. Вайолет смотрела на его спину, на следы своих пальцев на запястье, и чувствовала, как её собственная броня трескается. Он был прав. Они были против всех. И в этой изоляции оставались только они двое — с их болью, их яростью и той странной, хрупкой связью, что пустила корни вопреки всему.

Она сделала шаг. Затем другой. Она не сказала ни слова, просто подошла к нему сзади и, подняв дрожащие руки, осторожно обвила его руками, прижалась щекой к его спине, между лопатками. Он вздрогнул всем телом, как от удара, его мышцы на мгновение окаменели. Он ждал упрёков, крика, слёз. Но не этого.

— Прости, — прошептала она ему в спину, и её голос был тихим и разбитым. — Прости, что он... что из-за меня...

Её слова растаяли в воздухе. Он медленно, очень медленно развернулся в её объятиях. Его лицо было искажено не гневом, а какой-то невыносимой усталостью и болью. Его золотистые глаза, теперь ясные, смотрели на неё с таким смятением, что у неё перехватило дыхание.

— Не смей, — его голос был хриплым шёпотом. — Не смей извиняться. Никогда.

И тогда его руки — те самые руки, что лишь час назад сокрушали кости — поднялись к ней. Но теперь их движение было иным. Это не была грубая хватка, не требующее обладание. Это было почти благоговейное прикосновение.

— Я... я сделал это, — в его голосе прозвучало отвращение к самому себе.

— Ты защищал нас, — возразила она, прижимаясь ладонью к его щеке. — Неистово. Глупо. Но защищал.

Его большая, шершавая ладонь с тонкими шрамами на костяшках с невероятной, почти пугающей осторожностью обхватила её запястье. Его большой палец начал двигаться — медленно, гипнотически, описывая бесконечно нежные круги по её воспалённой коже, словно пытаясь стереть саму память о своей силе. Это был жест не страсти, а сокрушённого раскаяния и заботы. Затем его пальцы двинулись выше, скользнули по её предплечью, ощущая под собой тонкость кости, и остановились на сгибе её локтя, где пульс отдавался частой, трепетной дрожью. Его прикосновение было тёплым, твёрдым и невыносимо бережным, словно он боялся, что она рассыплется в пыль от одного неверного движения.

Под его прикосновением её тело не замерло и не напряглось. Оно... растаяло. Мурашки побежали по коже, но не от страха, а от пробудившейся, щемящей нежности. Её собственная рука, лежавшая на его щеке, не осталась пассивной. Её пальцы пришли в движение, повторяя его жест — она так же мягко, с той же осторожностью, проводила подушечками пальцев по его скуле, ощущая напряжённую челюсть, следя, как под её ладонью дрожат его веки. Она чувствовала, как её собственное дыхание выравнивается в такт с его, как её сердце замедляет свой бешеный бег, убаюканное этим немым диалогом прикосновений.