Книга Наизнанку, страница 135 – Евсения Медведева

— Жена?

— Что? — он обернулся, посмотрев на меня так, словно я спросил что-то странное и неприличное.

— Оглох что ли? Жена, спрашиваю?

— Нет, мы развелись, — он сморщил лоб, но затем расслабился и закурил. — Девушка. Названивает каждый вечер, не может уняться.

— Буба… Буба…. Хорошо, когда женщина изводит тебя, плохо, когда не звонит. А теперь отвези меня домой.

— А как же Клим? Мы же договаривались, что вечером поедем к Моисею! — взревел Буба, с силой ударив ладонью по рулю. — Скала, можно я его грохну? Эта скотина… Он причастен к смерти Козырева, к бабке не ходи!

— Бабка надвое казала: либо дождик, либо снег, либо будет, либо нет.

— Что ты имеешь в виду? Скажи!

— Рули, Буба, рули. Не отвлекайся. Неужели ты думаешь, что Клим еще жив?

Растерянный Саня так и не смог выдавить из себя хоть одну каплю эмоций. Они застряли в его горле, отчего лицо стало багряно-красным, а на шее вздулись вены. Он открывал рот, но так и не смог ничего сказать, потому что тишину салона нарушил телефонный звонок.

— Да!

— Скала, тут такое дело… — Ворон заикался, голос то пропадал, то срывался на крик. Я даже не стал дослушивать и отключился.

— Что?

— Домой, Буба… Домой…

Олег

Оставив растерянного Бурханова у подъезда, неспешно направился домой.

— Домой… — не поверив своим ушам, вновь повторил это слово. — Нет, не показалось.

Давно не называл жилую площадь, на которую имел свидетельство о собственности своим «домом».

Проигнорировал лифт. Помню, когда только въехал, консьержи на меня смотрели, как на умалишенного, когда я, потный после пробежки, проскакивал в сторону лестницы. А встревоженные охранники звонили по внутреннему телефону, чтобы проверить, жив ли я еще или уже можно вызывать труповозку. Но, спустя несколько недель они привыкли. Взбежал по ступеням, заглядывая в окна на каждом пролете.

Поочередно открыл все замки. Медленно. Смакуя громкие звуки лязгающего металла. В нос, как порывом сбивающего с ног ветра, ударил ее аромат. Такой легкий, едва уловимый.

Включил свет и присел на кожаный диван, стоящий в углу прихожей. Не знаю, чего ждал? Или кого? Просто водил взглядом по стенам, всматриваясь в темноту квартиры. Где-то у соседей лаяла собака, где-то играла музыка, кто-то ссорился, крики, переходящие в визг, сопровождались биением посуды, а дома было тихо и одиноко. Да лучше бы она кричала. То, что я так любил, сейчас было в тягость.

Я привык к одиночеству, как например, к татуировке. Стоит только один раз перетерпеть, а потом привыкаешь и не замечаешь ее. Одиночество учит, в первую очередь, слушать себя, не шапочно вполуха, а внимательно запоминая оттенки реакции, чувств, ощущений. А главное — учит не слушать других, потому что все врут.

Хотелось закрыть глаза и дождаться, пока хоть кто-нибудь не заговорит. Вернее, не кто-нибудь, а она… С каждым разом уезжать от Янки становится все сложнее. А не думать — просто невозможно. Она как вакцина — лечит мое обескровленное сердце, но истребляет возможность отсекать от себя всех и вся. Кажется, что я жму на педаль тормоза, а машина все сильнее разгоняется, пронося в окнах кадры моей жизни. Сопротивляться? Очень хочется заставить себя сопротивляться, но не могу… Смысл?

Выдохнул, стараясь вытолкнуть из себя все эти «розовые сопли». Открыл глаза, вновь вернувшись к темной квартире. Не ощутил спертости воздуха, свойственного помещению, куда давно не приходили. Даже не мог уловить аромата своих сигарет в устойчивом облаке цитрусового запаха. Скинув пальто и обувь, направился вглубь квартиры. На стеклянной консоли аккуратно лежали женские кожаные перчатки и маленький поводок красного цвета.