Книга Сдавайся, это любовь…, страница 91 – Евсения Медведева

— А я и правда удивлён, – усмехнулся Баранов, присел на подоконник и закурил. – Сколько стоила-то? Ляма два, наверное, а ты спокоен как удав. Не бегаешь, слезами не умываешься, неужели ты настолько богат?

— Я просто не настолько туп, чтобы лить слёзы по железяке. Иконки только жалко, мамочка со всей любовью на торпеду лепила, – смахнул со стола свои вещи и встал.

— Говорят, ты рапорт на увольнение Гвоздю на стол бросил? – Баранов так противно хлюпнул кофе, что по нервным окончаниям шибануло.

— Врут, Бяша. Это ж когда было? Ещё до твоего чудного воскрешения, – взял с вешалки куртку, а потом бросил все на стул и подошёл к нему вплотную. – Я пока тебя, падлу, за решётку не упеку, перед глазами у тебя маячить буду. Всё у тебя заберу, мразь. Ты у меня звёздами своими срать начнёшь, и никто тебя не прикроет! Ни барыга Орлов, ни Гвоздь, благодаря которому вырвался из болот. Только про благотворительность мне тут не рассказывай, я этого старика знаю, как облупленного, у него на чужаков аллергия. Понос открывается страшенный! Поэтому я всё равно узнаю, что ты на него нарыл, и сдам вас обоих, падлы купленные. Запомни этот день, Баранов! Запомни… Ты не машину мою взорвал, это ты моё терпение в крошку размолотил.

— Как тебе Мила? Хороша в койке, да? – он словно и не слышал меня, безэмоционально смотрел, как мою ласточку увозит эвакуатор, а дворник дядя Федя из шланга смывает все следы произошедшего. Вот только зрачки его пульсировали в такт сбивчивому сердцебиению, выдавая истинное состояние. Херово ему было… Но ничего, пусть привыкает. Глядишь, и аллергия, как у Гвоздя, откроется.

— А я своих женщин не обсуждаю, гражданин начальник.

— Молодец, вот своих и не обсуждай. Только ошибся ты, Милаша моя. И так будет всегда. Считай, что мы просто временно расходились, поругались из-за обоев – она в горошек хотела, а я в полоску. Но теперь все разногласия в прошлом. На лбу себе напиши, что МОЯ она!

— Напишу, – смех с такой лёгкостью вырвался из груди. Маски сброшены, оттого и молчание Люськи стало таким понятным, объяснимым. Добрался до неё, падла. – Она не вещь, чтобы иметь место приписки, ясно? А насильно с собой я держать никого не буду.

— Ну и зря, – она пожал плечами, вылил остатки кофе из открытого окна и спрыгнул с подоконника. – Она знаешь какая? Её же в ежовых рукавицах держать надо, чтобы не убежала. Пугливая такая, чуть что – в слёзы, или в чужую койку. Как сегодня, например. Вся такая сонная, мягкая, трепетная… Наскучалась по настоящему мужику, милая Милаша. Но ничего, не расстраивайся ты так, я тебе другую бабу найду.

— Если ты хоть пальцем её коснулся, – я сжал его за локоть, удерживая, чтобы не смел ко мне спиной повернуться. – Считай, что уже труп. Если обидел, считай, что пепел твой даже собаки не распознают. Если ты вздумал её пугать или шантажировать, то пожалеешь об этом так скоро, что даже потратить Орловские бабки на шалав не успеешь! Я тебя в унитаз спущу, как гондон использованный…

— А чего у неё обои-то оборванные? – Бяша оскалился, думая, что вот сейчас я и сорвусь.

— Это мы в порыве страсти, майор… Все от страсти…

— Баранов! – дверь в кабинет с шумом распахнулась, и мой суточный «сын» влетел в кабинет со скоростью света. – Что ты ей сказал? Что ты ей опять сделал?