Книга Сдавайся, это любовь…, страница 136 – Евсения Медведева

— Тебе нужны мои страхи? – взгляд его вмиг превратился в искрящийся кусок льдины. Веки задрожали, а губы сжались в нить.

— Да! Да! Ты, сука, идеальный! Ну, так не бывает, ты понимаешь?

— Мне страшно! Мне пиздец как страшно, когда ты не берёшь трубку! Когда я нахожу тебя в клубе, который оцепили ОМОН и наркоконтроль. Меня по частям рвёт от ужаса, когда за соседним столом сидит главный барыга города в компании отъявленных ублюдков, и они все пускают на тебя слюни! Вот что меня пугает, малыша! – спокойствие Чибисова рассыпалось ледяной коркой. Лицо стало красным, глаза засверкали ярче неоновых огней, а хват пальцев усилился. Он наклонялся все ближе и ближе, а остановился, лишь когда вновь уперся лбом. – Мне страшно, что проснусь, зная, что тебя нет. Что мне не нахамят, не пошлют в дальнюю дорогу, что не покусают перед сексом, а после него не оглушат нежнейшим стоном. Бейся, сопротивляйся, но просто будь на виду. Я не собираюсь закрывать тебя в клетку, мне не нужен ручной попугай. Мне нужна моя малыша, в глазах которой пламя ярче костров под ведьмами.

Он говорил без запинок, не раздумывал над каждым словом. Не взвешивал… Просто обнажался передо мной, продолжая держать руки на животе. И меня накрыло… Не истерикой, нет. А желанием открыться хоть кому-нибудь впервые за долгие мучительные десять лет. Слезы превратились в водопад. Они лились нескончаемым потоком, выталкивая изнутри все, что долгое время хранилось под амбарным замком.

— Я летала… – остатки горечи вышли с резким выдохом. Закрыла глаза, погружаясь в прошлое, о котором никогда не говорила вслух. Все замерло на уровне ощущений, чувств. А теперь, когда все превратилось в слова, стало жутко. – Падение было бесконечным… Видела его глаза, переполненные злобой, ненавистью. Он говорил, что я убила его ребёнка! Убила… Понимаешь? Он в больницу посылал красные розы. День за днем. Букет за букетом. Монотонно изводил меня своим присутствием в моей жизни. Убивал. Душил. Напоминал о произошедшем, не давая возможности примириться с утратой. Я ненавижу розы, Кирилл. Я их ненавижу! В каждом гребаном букете была записка: «Для убийцы». Но я знала, что другого выхода из той квартиры у меня не было. Знала, что это был единственный шанс ухватиться за жизнь! Я летела и мечтала побывать на линейке сына, хотелось самой увидеть первые сигареты в рюкзаке школьника, учуять запах женского парфюма, да спалить за порнушкой, в конце-то концов! Я хотела прожить свою жизнь! Хотела не угробить жизнь своего ребёнка! Летела, прижимала руки к животу и молилась. Молчала всё это время… Знаешь почему?

— Я знаю, что у тебя не было выхода. Тебе не нужно мне доказывать, что твой выбор был единственным правильным. Я тебе верю, Люсёчек. Верю, – Кирилл достал сигареты, но потом выбросил на заднее кресло. – Это больной маньяк, и он никогда бы не выпустил тебя из той квартиры, не сломив. Ты ни в чем не виновата. Ты хотела жить, малыша. И имела на это право. Это твоя жизнь, это наша дочь, это наше будущее…

— Дочь?

— Витька же не простит брата. Скажет, что я бракодел, и не отпустит замуж мамку. А мне пиздец как хочется называть тебя Чибисовой, – он ласково пробежался по браслету, а потом поддел плетение, чуть поднял и разжал ладонь, на которой сверкала буковка «А». – Чибисова… Прости, кольцо купить не успел.