Книга Играя с ветром, страница 87 – Евсения Медведева

Ника собралась быстро, бросила в меня дорожным рюкзачком и, попрощавшись с Люсей, выпорхнула следом. Не задавала вопросов, молча села в машину, лишь изредка на светофорах наклонялась, чтобы поцеловать.

— Я слышала, что сказала твоя мама, – Ника уже несколько минут о чём-то напряженно размышляла, прикусывая нижнюю губу.

— Это обида. Женщинам приходится многое прощать, Ник. И их несдержанность, излишнюю эмоциональность, вспыльчивость, поэтому не обращай внимания, – я открыл окно, закурил, делая вид, что увлечен дорогой.

— Она до сих пор любит твоего отца?

— Мы уже договорились, что он мне не отец.

— Хорошо, твоего однофамильца.

— Не знаю. Наверное. Она любила его с первого курса, как познакомились на картошке. Он был звездой курса, играл на гитаре и пел песни. Кстати, мама на первом курсе и забеременела, а дальше ты знаешь.

— Но почему она так сказала?

— А мама моя считает, что во мне его гены, – я не понимал, почему до сих пор не прекратил этот бессмысленный разговор. Как хорошо было слушать её смех, тихое пение и ловить поцелуи. Но продолжал говорить… говорить… – Я с самого детства слышу: «вылитый отец», «его гены», «папина копия», «дурная кровь». Что бы я ни сделал, в спину летела одна из заготовленных фраз. Поначалу было непонятно, потом обидно, потом привык, а дальше и сопротивляться не было смысла. А когда меня стали интересовать девочки, её истерики стали походить на драматический спектакль. «Бабник» – это вообще её коронка, не думай, что от тебя я впервые это услышал. Поэтому и из дома я свалил после школы, благо дед помог.

— А что мама?

— А ты знаешь, она успокоилась. Я словно был раздражителем для неё, красной тряпкой для быка с лицом предавшего её отца. Наше сходство поразительное, поэтому, когда он отпускал волосы, я брился налысо, а когда его залысины заставили его отказаться от модной стрижки, волосы отпустил я. Вот и все. Всю жизнь живу от противного, пытаюсь ей доказать, что я не он…

— А зачем ты это делаешь? – Ника сжала мою руку, прижала к своей щеке и стала целовать пальцы. – Дети не несут ответственность за взрослых, ты же понимаешь?

— Понимаю.

— Ты несешь ответственность и за него, и за маму. Её ожидания, что ты внезапно перестанешь быть сыном своего однофамильца, не оправдались, и это не твоя вина. Ты был ребёнком, тебе было страшно…

— Я постоянно таскал за собой ЕГО тень. Не так встал, не так сел, не то сказал… Её слёзы, беспочвенные истерики и перепады настроения становились всё чаще. Их уже сложно было гасить объятием и детскими слезами, а когда мама случайно столкнулась во дворе с однофамильцем и его счастливой семьей, вдруг стихла… И я даже обрадовался, но недолго музыка играла. Она с таким остервенением пыталась вытравить из меня все, что могло напоминать ей о НЁМ, что в итоге стерла и меня. Я слово себе дал, что не женюсь, потому как этих истерик видеть не мог. Мне проще было стать весельчаком, смириться с прилипшим «бабником», чем позволить женщине осесть на своей территории. И привык.

— Вот прям привык? – Ника все это время слушала меня с открытым ртом, даже не дышала, словно боялась, что я замолчу. А я бы все равно не замолчал, потому как желание выплеснуть все это дерьмо, что всколыхнули слова матери, было непреодолимым.