Книга Он не твой. От Ада до Рая, страница 99 – Евсения Медведева

— Что ты несёшь? – я замер как вкопанный, медленно опуская голову.

— Да я всё знаю! Только тогда бы она убила вашего ребёнка! – эту фразу она буквально выплюнула в меня, а потом рассмеялась прямо в лицо. – А я спасла. Ты мне ещё спасибо должен сказать. И сына твоего, Раевский, спасла, и Адель спасла. Как ты там её называл? Ночка? Так вот… Ночь твою спасла именно я! Не Надька с её жалостью, а я своим волевым поступком.

— Что ты несёшь?

Мы оба обернулись, смотря на запыхавшуюся Надюшку, застывшую в метре от нас. Она прижимала к груди туфли, стоя босиком на горячем асфальте, и тихо стонала, будто под дых получила.

— Сука! – взвыл я, понимая, что и в этот раз чуйка меня не подвела.

— Лиля, что ты сделала? – орала Надя, тряся сестру за руку, а когда увидела свежие следы от уколов, покачнулась и заскулила, как щенок побитый. – Что ты сделала?

— Да я вас всех спасла! Дуры! – Лиля спрыгнула на землю. – И Адку от Раевского и его свадьбы с Лизой, и тебя уберегла от твоего недотёпы Павлика. Он что-то недолго горевал! Быстро подженился.

— Гадина! – взвыла Надя и со всей силы влепила пощёчину Лиле.

Та пошатнулась и замерла, не понимая, что сейчас произошло. Эта когда-то красивая девушка, по которой сох весь город, превратилась в тощее зомби с чумным взглядом и куцым хвостиком волос. Её глаза были дикие, спрятавшиеся за пеленой обманчивого дурмана, но ещё там была едкая злость. Она будто радовалась, что ни у кого из её сестёр не вышло построить счастье. Она всех винила в своей неразделенной любви.

Мы несколько раз вытаскивали её из петли, закрывали в больнице, слушали вопли про зависть к её красоте, успешности и что сам Горький готов был ей ноги целовать! А вот теперь мне всё стало так понятно, вот только больно. И Наде было больно. Она рыдала беззвучно, смотрела в глаза своей сестре и не могла поверить, что это все может быть правдой.

— Я ВАС ВСЕХ СПАСЛА! – шептала Лиля. – Нельзя любить… Сколько раз я Адке это говорила? Только без толку всё. Втюхалась в Райчика своего, не понимая, что он из другого теста. Это зло! Ты любишь на разрыв сердца. Готова душу отдать, а тебе в неё плюют. И твой Павлик… Надь, ну женился же он на другой? Женился. Раевский вон тоже недолго горевал по Аде. Так в чём я виновата? В чём? Да ни в чём. Вам просто стыдно признаться! Я была права. – Лиля обернулась в мою сторону и подпрыгнула, впиваясь ногтями в шею. – Зачем ты вернулся? Зачем? Димке ты уже не нужен! И Ада впервые за столько лет счастлива.

— А что ты нервничаешь, раз права? – я схватил её за руки, развернул к себе спиной, чтобы не мне говорила, а Наде. Понимал, что Ада мне в жизни не поверит, а вот старшей сестре поверит. – А картины ты слила Горькому из какой любви? Из любви к искусству? Тебе их жалко, что ли, стало? Что они пылятся в чулане, пусть весь мир ими любуется, а бабло в карман к Горькому капает, да?

— Какие картины? – охнула Надя, а когда поняла, то снова зарыдала и стала оседать на асфальт. – Это ты?

— Да, я! Да! – орала Лиля, отчаянно дёргаясь, вот только силы в её тонких ручках почти не осталось. – Адка мечтала о галерее. А где её взять? На какие шиши? Я открыла квартиру и позволила вынести всё, что можно продать и вложить в дело. Она тряслась над своей мазнёй как ненормальная. Не продавала, потому что о Раевском все напоминало. А жить на что? Новые она не пишет – травма у неё! Горе! Только и рыдает, пока никто не видит, и портреты его на зеркале рисует. А я устала слышать её плач за стеной. Устала!