Книга Он не твой. От Ада до Рая, страница 43 – Евсения Медведева

Правда… Правда…

Многие говорят, что порой лучше не вскрывать нарыв, которому больше пяти лет. Обратного процесса не будет. Рана не заживёт, будет зудеть и раздражать уродливостью отметины. Но самое дерьмовое – осознавать, что к этому была приложена рука родного тебе человека.

— Денис? – мама обняла меня, выводя из ступора. – Что случилось? Ну не из-за Муратовой же ты так завёлся?

— А я, мам, ещё не заводился. Но если узнаю, что вы с папой к этому причастны, то можно ждать беды. Скажи Абрамзону, пусть всю задницу обколет этой театралке!

Прыгнул в машину и рванул домой.

Вареников после первого неудачного диалога со мной понял, что сегодня я вне зоны доступа, и тактично отвалил.

Вошёл в дом и первым делом плеснул себе в стакан холодной водки.

Внутри все бурлило!

Сука… Как за три дня моя жизнь превратилась в комикс? Вокруг мелькали обрывки настоящего и вспышки тёмного, почти стёртого из памяти прошлого, о котором так хотелось забыть. Но оно преследовало меня!

И вот теперь я словно медленно утопал в тонне лжи, что тугим объятием зыбучего песка сжималась вокруг моей шеи. Лгали все! Но к этому я привык. Клиент, приходящий за помощью, всегда начинает со лжи. Он считает необходимым сначала создать вокруг себя флёр идеальности и приторной святости, даже не думая, что мне абсолютно насрать. Могу спасти, отмыть его дерьмо, и даже проветрю за собой, только при одном условии: мне нужна правда!

И сейчас она мне была нужна как воздух.

Рухнул на диван, достал телефон и стал шерстить соцсети, пытаясь найти мою Ночку. Но пусто… Она словно закрывала от всех свою жизнь. Пряталась. Путала следы.

Соврал бы, сказав, что не пытался делать это раньше. Пытался… Но каждый раз результатом моего поиска были пустота и неизвестность. А когда я решался подключить знающих людей, то сам себя бил по рукам, потому что верил в святость и неприкосновенность чужой жизни. Ну и что, мне легче стало бы, увидь я её? Отпустило бы растерзанное сердце от картинок идиллии её семейной жизни? Нет… Но вот ненависти бы прибавилось. А там уже некуда было добавлять. Под самое горлышко! До сих пор в самых страшных снах снились её предательский взгляд и слова обещания, что никуда не уйдет. А потом тот сраный пломбир, растёкшийся лужей по заплеванному асфальту. Она меня бросила, как щенка на вокзале, втоптав нашу любовь в ту самую лужу.

А теперь, спустя двадцать лет, вдруг выясняется, что ненависти в ней если не больше, то столько же, сколько и во мне. Её же перекашивает, как от инсульта, каждый раз, когда мы встречаемся взглядами. И эти ухмылки, и намёки на мою семью, приложившую руку к её побегу. И эти бесконечные тайны и ложь! Блядь… Эта дерьмовая ложь, что способна убить любого! Из-за гнилья вранья ссорятся лучшие друзья, соседи, родные, народы… Именно ложь превращает жизни в ад.

— Давай, детка… Расскажи о себе! – шептал я как сумасшедший, изощряясь над поисковиком разнообразием вариантов найти её. Но везде был тупик… Даже на официальном сайте галереи был указан номер приёмной, телефон которой молчал.

— Кондра, – я выдохнул и сдался, набрав другу. – Дай номер Ночкиной?

— Рай, она запретила… – прохрипел Кондрашов, чуть заикаясь. – Ну не заставляй ты меня!

— Кондра, блядь!!!

— Щас скину… – выдохнул он с явным облегчением. Он словно так долго этого ждал, вынашивая напряжённое ожидание неизбежного. Секунды текли бесконечностью, пока экран не вспыхнул входящим сообщением. Не моргнув, ткнул в одиннадцать цифр и задрожал, услышав длинные гудки.