Книга Он не твой. От Ада до Рая, страница 144 – Евсения Медведева

Мелкая, распихивая ошарашенных гостей, рванула к центральному стенду, где под мягкими розоватыми лучами подсветки стояла моя любимая работа. Она тихо скулила, пытаясь рассмотреть каждую деталь. Размахивала трясущимися руками, отгоняя зевак, чье внимание привлекла своей слишком бурной реакцией. И вскоре за её спиной было просто не протолкнуться.

Вьюша шипела, если кто-то подкрадывался ближе, чем было допустимо, и с такой уверенностью говорила, что эта картина её!

И даже я поверила.

Видела слезы девчонки. Видела её восторг и такой реальный трепет, что стыдно стало.

— Ты и её выставила? – Денис обнял меня сзади, чуть покачивая, чтобы успокоить. – Это наша картина, Ночка.

— Не смей её покупать! – я топнула ногой и впилась ногтями в его руку. – Слышишь, Раевский? Это наш Ад. Это пропасть, где не выживает любовь, где мало места душе! Нет, Денис, – откинула голову ему на плечо и закрыла глаза, набираясь смелости, чтобы сказать. – Это история любви Ады и Рая. Но мы другие теперь, понимаешь? Так пусть это закончится.

— Ты готова с ней расстаться?

Это решение далось мне сложно… Я до ночи сидела в архиве, куда доставили всю мою коллекцию, и рыдала. Просила прощения у той себя, которую предала много лет назад, отказавшись и от мужчины, которого люблю, и от себя самой, что жизни не представляла без кистей и красок.

Я рисовала с самого детства. Садик, школы, академия… Сначала мама дарила их, как открытки. Просто как знак внимания или в придачу к основному презенту. А после выставки в школе к ней подошла одна женщина и предложила за небольшой рисунок деньги.

На том наброске был наш класс: дети веселились, Петров бегал по партам, Катька Соколова рыдала над дневником, а Машка заплетала свою длиннющую косу. Женщиной оказалась мама Оксаны Ложкиной, что попала под колёса машины прямо первого сентября. Оксанка на том рисунке была звездой. Она стояла на учительском столе и, кружась, читала стихи, её вьющиеся волосы отливали лаской солнца, лицо светилось счастьем, а по-детски трогательная улыбка вызывала слёзы. Эта девочка навсегда осталась в памяти такой. Живой, настоящей, чистой.

Я отказалась брать деньги и просто передала рисунок убитой горем матери, но через два дня под дверью мы нашли огромную коробку. Я была в таком шоке… Распаковала легкий и мобильный мольберт, не ту тяжеленную дуру, которую приходилось таскать повсюду, а настоящий, современный, с небольшим столиком под палитры и ящичком для масляных тюбиков. В коробке была целая пачка альбомов, красок, карандашей. Это был самый настоящий клад. Жили мы всегда очень скромно. Торт «Сказка» на Новый год, «Птичье молоко» на дни рождения, а в основном, – как все. Поэтому этот подарок казался чем-то бесценным.

Это было толчком. Началом нового. Моими работами заставляли художественные школы, дома культуры, отправляли на конкурсы. И к пятнадцати годам я стала зарабатывать. Сначала было стыдно брать деньги, но потом… Потом слух пополз по всей области, и заказов стало так много! Я и разрисовывала стены, и помогала в театре с декорациями, и возила картины на областные фестивали.

Но гоняться за мной стали только после того, как я повзрослела. Не годами, нет… А с того момента, как сердце дрогнуло от любви. Мои работы превратились в истории, порою очень откровенные, чувственные, томные. Ценители просто с ума сходили и от смелости, и от дерзости палитры. Малиновая дымка стала моей фишкой. Так думали все, но я-то знала, что это аура любви.